Я походил вокруг последнего трона поверженного императора и сказал ему с прямотой маршала Мюрата:

– Не могу сказать, что мало в жизни видел сволочей. Не слишком много, но и не мало. Среди них попадались даже мерзавцы. Но с такой тварью сталкиваюсь первый раз. Ну? И как я должен ответить? После того как ты приказал нас убить при попытке к бегству. После того как ты убил ребят Сивопляса. Которые, тварь, в афганской войне уцелели. После того как ты подписал самого Сивопляса! Что ты хочешь от меня услышать?

– Что за дела?
– вмешался Голубков.
– Доложить!

– Давай, - сказал я Боцману.
– Докладывай без эмоций.

Он доложил. У него получилось без эмоций. У меня бы не получилось. У Дока и Артиста тоже. А у него получилось. Голубков вызвал Сивопляса. Он изложил то, что знал. И тоже без эмоций, хотя это далось ему нелегко.

– Что скажете?
– спросил Голубков.

– Бред, - отрезал генерал-лейтенант.
– Голословные домыслы. А свидетель у вас только один.

– Твое слово, Пастух, - обернулся ко мне Голубков.
– Подтверждаешь, что он согласился лететь добровольно?

– Что за бодягу вы здесь разводите?
– разозлился я.
– Нет. Он орал как резаный. Требовал выпустить. Но араб его не послушал.

– Ты понимаешь, что сейчас сказал?

– А что я сказал? Пусть отвечает за то, что сделал. Ему и этого выше крыши! Три убийства - мало?

– Да не ответит он за это!
– гаркнул полковник.
– Понял? Не ответит!

– Не понял, - сказал я.
– Это почему?

– Да потому что нет доказательств! Прямых! А один свидетель - не свидетель! Это еще в римском праве записано!

– А мы что, живем в Риме?
– спросил я.
– Это для меня новость.

В нашу перепалку решительно вмешался Ермаков:

– Полковник, вы принуждаете свидетеля к даче ложных показаний. Порядочные люди так не поступают.

Голубков кивнул мне:

– Объясни ему насчет порядочности. Как джентльмен джентльмену. А я не могу. Я не джентльмен. В контрразведке джентльмены не служат.

Голубков закурил и сделал вид, что все остальное его не касается.

– Выходит, ему за это ничего не обломится?
– спросил Сивопляс.

Голубков промолчал. Пиратский шрам на лице Сивопляса покраснел. Он неловко потоптался на месте, сказал:

– А я видеокамеру принес. Думал, мало ли. Ту пленку я стер, объяснил он мне. Положил камеру на стенд и спросил: - Разрешите идти, товарищ полковник?

– Идите.

Сивопляс сгорбился и двинулся к выходу. Неожиданно походка его стала скользящей, тигриной. Он развернулся в прыжке с мгновенным взмахом руки, в воздухе что-то свистнуло, мелькнуло блесной. И прежде чем я успел сообразить, что к чему, Артист уже словил этот блеск ладонью левой руки перед самым лбом генерал-лейтенанта.

По инерции прыжка он перекатился по полу и схватился за руку, из которой хлестнула кровь. Мы кинулись к Артисту. Док разжал его пальцы и вырвал из ладони окровавленную блесну.

Это был мини-нож "Робинзон" из комплекта ножа выживания "Оборотень-2". Тот самый, который Муха потерял в помещении дизельной электростанции. И сейчас "Робинзон" был использован не как отвертка или пила по металлу, а в своей функции метательной пластины "сякэн". И если бы не ладонь Артиста, эта пластина сидела бы у генерал-лейтенанта в голове. Не в смысле в уме, а в смысле в мозгах.

– Флибустьер, твою мать!
– взревел Артист.
– У меня от тебя сплошные неприятности и никаких удовольствий!

– Я тебя все равно достану, - пообещал Сивопляс генералу.
– Ты от меня и на том свете не скроешься! Там тебя уже ждут! Понял?

Он круто развернулся и двинулся к выходу. У двери обернулся:

– Так и будет! А если не так, то все равно так! И вышел.

– Я должен вас поблагодарить, - сказал Ермаков Артисту.
– Вы спасли мне жизнь.

– Я нечаянно, - ответил Артист, пока Док перевязывал его руку подвернувшимся полотенцем.
– Если бы успел подумать, не стал бы.

– Двигай, - сказал Док.
– Мы в санчасть. Док и Артист ушли. Голубков повертел в руках черную пачку с золотым двуглавым орлом.

– Все. Меняю, к чертовой матери, эти сигареты. Для меня они слишком патриотичные.

– Что-то не получилось?
– спросил я. Он только рукой махнул:

– Да ничего не получилось. Все эти обвинения - семечки. Отмажут его в два счета. И все наши дела впустую.

– Ваши?

– Да, наши. И ваши. Зря Артист руку изуродовал.

Он докурил сигарету и сказал: