— Почему я? Почему это приключилось со мной? Уилл вновь слышал ее сварливый голос и видел перед собой распухшее от слез, искаженное болезнью лицо. А ведь ее одну он искренне любил, перед ней одной преклонялся. Но любовь — он вынужден был признать — уступила место презрению, едва ли не ненависти.

Чтобы уйти от картин прошлого, Уилл приоткрыл глаза. Радха — скрестив ноги и выпрямив спину, сидела на полу, медитируя. Сьюзила, на своем стуле у кровати, тоже хранила сосредоточенное молчание. Уилл взглянул в лицо, покоящееся на подушке. Оно было безмятежным, но безмятежность эта не была холодной неподвижностью смерти. Вдруг за окном во тьме, в гуще листьев, закричал павлин. Наступившая затем тишина показалась еще таинственней, еще значительней.

— Лакшми, — Сьюзила положила ладонь на иссохшую руку больной. — Лакшми! — позвала она еще раз, громче. Спокойное лицо оставалось безучастным. — Не спи!

Не спать? Но для тети Мэри сон — искусственный сон, наступавший после инъекций снотворного — был единственным прибежищем, где она спасалась от слезливой жалости к себе и нараставшего страха.

— Лакшми!

На неподвижном лице появились признаки жизни.

— Я не спала, — прошептала умирающая, — это просто слабость. Я как будто плыву куда-то.

— Но ты должна быть здесь, — настаивала Сьюзи-ла, — и должна осознавать, что ты здесь. Постоянно.

Она подложила под плечи больной еще одну подушку и взяла со столика пузырек с нюхательной солью.

Лакшми чихнула, открыла глаза и взглянула в лицо Сьюзиле.

— Я забыла, насколько ты красива, — сказала больная, — у Дугалда был хороший вкус. — На ее изможденном лице промелькнула озорная улыбка. — Как ты думаешь, Сьюзила? — спросила она задумчиво. — Мы увидимся с ним снова?

Сьюзила молча погладила руку свекрови. И улыбнулась.

— Как бы задал этот вопрос старый раджа? Увидим ли так называемые «мы» так называемого «его» в так называемом «там»?

— Но ты как считаешь?

— Я думаю, что нас ждет тот же свет, из которого мы возникли.

Слова, подумал Уилл, слова, слова, слова. Лакшми с усилием подняла руку и указала на лампу, стоявшую на столике.

— Слепит глаза, — пожаловалась она.

Сьюзила развязала алую шелковую косынку на шее и накинула ее на пергаментный абажур лампы. Свет, из белого и безжалостного, сделался мягким, розовым, как на измятом ложе Бэбз, когда джин Портера рекламировался в красных тонах.

— Так лучше, — сказала Лакшми. Она закрыла глаза. Наступило продолжительное молчание. Вдруг больная заговорила: — Свет. Свет. Я вижу его снова. — Помолчав еще немного, Лакшми прошептала: — О, как он прекрасен! Как прекрасен! — Она вздрогнула и закусила губу.

Сьюзила обеими руками взяла руку больной.

— Очень больно? — спросила она.

— Было бы очень больно, если бы то была моя боль, — пояснила Лакшми. — Но она не моя. Боль здесь, но я уже не с ней. Это как с мокша-препаратом: ничто не принадлежит тебе. Даже боль.

— Свет все еще там?

Лакшми покачала головой:

— Нет. Но я знаю, когда он исчез. Когда я сказала, что боль не принадлежит мне.

— Ты сказала правильно.

— Да, но я сказала это.

Тень непочтительного озорства вновь промелькнула на лице умирающей.

— О чем ты думаешь? — спросила Сьюзила.

— О Сократе.

— О Сократе?

— Он болтал, болтал, болтал — даже когда проглотил яд. Не позволяй мне говорить, Сьюзила. Помоги мне выбраться из моего собственного света.

— Помнишь, как в прошлом году, — начала Сьюзила, — мы все поехали к старому храму Шивы возле Высокогорной станции? Ты с Робертом, я и Дугалд, и наши дети — помнишь?

Лакшми помнила: лицо ее озарилось довольной улыбкой.

— Помнишь ли ты вид, открывающийся из западного окна храма, которое выходит на море? Тени облаков, как чернила — синие, зеленые, пурпурные... А сами облака — белые, свинцовые, угольно-черные, атласные... И когда мы смотрели, ты задала нам один вопрос. Помнишь?

— Да, я спросила о Чистом Свете.

— Да, о Чистом Свете, — подтвердила Сьюзила. — Почему люди называют сознание Чистым Светом? Потому ли, что солнечный свет так прекрасен, что они уподобляют природу Будды самому чистому из всех сияний? Или — наоборот — солнечный свет кажется им прекрасным, потому что они с самого рождения постигают сознание как Свет? Я первой тебе ответила, — сказала Сьюзила, улыбнувшись. — К тому времени я только что прочла книгу одного американского бихевиориста и, продолжая над ней размышлять, дала тебе так называемый «научный ответ». Люди отождествляют сознание (каково бы оно ни было на самом деле) с видением света, потому что находятся под впечатлением множества виденных ими восходов и закатов солнца. Но Роберт и Дугалд не согласились со мной. Чистый Свет, настаивали они, первичен. И вы восторгаетесь солнечными закатами только потому, что они напоминают вам — осознаете вы это или нет —то, что происходит в глубине вашей души, вне пространства и времени. И ты с ними согласилась — помнишь, Лакшми? Ты сказала: «Я обычно предпочитаю быть на твоей стороне, Сьюзила, потому что мужчинам вредно считать себя всегда правыми. Но в данном случае — это очевидно — правы они». Конечно, они были правы, а я заблуждалась. Но ведь ты заранее знала ответ на свой вопрос!