– Дев, вы кажетесь мне славным малым, но, черт возьми, если вы собираетесь морочить мне голову своими...

– Давайте возьмем другой пример. Давайте будем исходить из того, что в первый год скважина дает пятьсот пятьдесят баррелей в день, но постепенно добыча снижается на четыре процента во второй год эксплуатации скважины и на пятьдесят в одиннадцатый и последующие два года...

И Моррейн снова, как ни в чем не бывало, стал сыпать математическими выкладками, еще более сложными, чем те, что он выплеснул на меня в первый раз, оперируя цифрами, которые он называл дневной выработкой то в конце тринадцатого года эксплуатации, то в начале пятнадцатого – при условии, что тем временем на скважине проводится то, что называется "посреднической" работой. При этом он бойко переводил разговор с баррелей на тонны, с тонн на доллары, приводя цены за баррель сырой нефти разного качества, головоломной цифрой, которая, по его мнению, означала величину общей добычи и общего дохода, получаемых за пятнадцать лет.

– Дев, – сказан я тупо. – Как мне в этом разобраться? Я предоставляю это вам. Раз вы способны все это произнести и не сломать себе зубы. Но все-таки это не...

Без малейшего колебания он промолвил:

– Сто двадцать девять тысяч семьсот девяносто два.

Он говорил быстро, но как-то механически – словно заработала невидимая машина.

– Подвергните меня еще одному испытанию, если необходимо, – сказал он. – Но не предлагайте более чем шестизначные числа.

– Давайте подвергнем.

Я выудил ручку и записную книжку и приготовился записывать.

– Сколько будет четыре тысячи восемьсот девяносто девять на восемьдесят две тысячи семьсот восемьдесят шесть? Быстро, быстро!

Он посмотрел куда-то выше моей головы. И смотрел секунду, не больше. Потому что едва отзвучало это второе мое "быстро", как я уже получил ответ. Я записал его вместе с цифрами, которые назвал ему, и начал их яростно перемножать, но после того, как запутался, решил, что сделаю это позже, на досуге.

– Ну что же, это достаточно близко. Очень интересно. Но давайте вернемся к нашей первоначальной теме. На чем мы остановились? Ах да, ваш прибор! Тут мне вот что непонятно: если вы изобрели что-то столь замечательное, как то, что вы мне описали, почему тогда крупные нефтяные компании не стучат вам в дверь и одновременно не бьют друг друга дубинками по головам прямо у вас на глазах?

– Вы хотите сказать: если я так умен, то почему не богат? Ну если вы соорудите мышеловку, то желающих избавиться от мышей надо еще убедить, что ваша мышеловка – самая лучшая. Только тогда они заплатят столько, сколько она стоит. Или, если выразить это иначе, сколько я стою. В последнее время я как раз занимался этой проблемой, и у меня есть основания надеяться, что я разбогатею через несколько месяцев. Я буду богаче, чем Гальбенкян, и это будет только начало.

– Кто такой Гальбенкян?

– Он уже умер. Его звали Мистер Пять Процентов, потому что он получал пять процентов за разработку недр от огромного количества скважин, и эти пять процентов от многих скважин складывались во много-много миллионов долларов и фунтов и песо для Гальбенкяна. Он пришел мне на ум, потому что пять процентов – это моя такса за нахождение месторождений и указание мест, пригодных для бурения.

– Но вы ведь ничего не получаете, если скважина оказывается пустой?

– Пустых скважин не будет.

– Я сомневаюсь, что Дэн Кори и еще некоторые люди, о которых я недавно слышал, согласились бы с этим утверждением.

Кажется, это замечание его не задело. Или, вернее, задело, но не рассердило.

– Да, с Кэри, – сказал он, – вышло неважно. К сожалению. Но я тогда все еще разрабатывал свой холаселектор, совершенствовал его и объяснялся с людьми, которые теряли деньги из-за того, что бурили там, где, как я в то время считал, они должны были бурить. Понимаете? Они участвовали в эксперименте.

Он подался вперед, пронзив меня своими темно-синими глазами.

– Я с них не брал денег, только небольшой процент от их "рабочего вклада".

– А как насчет Джиппи? У вас с ним была заключена какая-то сделка?

– Верно, – кивнул он. – Но сначала о Дэне Кори. Единственная проблема, которая у меня с ним возникла, это то, что я в то время считал свой инструмент совершенным, но потом выяснил, что требуется доработка. Это было до того, как я убедился, что существует разница между пресной и соленой водой.

Он слегка улыбнулся.

– Иногда большая. В случае с Кори это разница между скважиной, дающей нефть, и пустой. Мы бурили в округе Керн, недалеко от Бекерсфилда и набрели на небольшое количество нефти и обилие соленой воды – ее можно найти где угодно, а вовсе не только на побережье, – но там ее оказалось столько, что у нас пропала всякая надежда завершить бурение скважины. Поэтому мы оставили ее. Видите ли...

Он молчал секунду-другую, потом продолжил свою речь.

– Видите ли, мой инструмент принял за нефть соленую воду, потому что ее удельный вес выше, чем у пресной. Удельный вес пресной воды – стандарт – равен единице. Соленой – один и четыре десятых. А удельный вес нефти – ноль целых шесть или семь десятых... Не пугайтесь, я не собираюсь вдаваться в технические подробности... Подытоживая, могу сказать, что мой прибор дал неправильные показания. И я целый год работал над устранением этого несовершенства. Что мне и удалось, конечно. Теперь для меня это не проблема. Но тогда... Да, я получил хороший урок.