В том же порядке - "кадиллак", за ним два джипа - машины приблизились к павильону у взлетного поля, миновали его и замерли у распахнутого люка самолета. Ближайшего из двух; люки второго "оспрея" были задраены, и выглядел он словно мертвый кит, брошенный волнами на бетонный берег. Аэродром, как и дорога, был безлюден, лишь у строений в дальнем конце виднелись фигурки парашютистов.

Солдаты полезли из машин. Трое окружили "кадиллак", остальные ринулись к свисавшему из люка трапу; глухо простучали башмаки, лязгнуло оружие, послышался резкий окрик - пилотам велели убраться в кабину. Дверца "кадиллака" открылась, вылез еще один солдат с короткоствольным автоматом, а после него - офицер, такой же оборванный и грязный, как и остальное воинство. Он огляделся, довольно кивнул головой и вытащил с заднего сиденья "кадиллака" увесистую сумку. Потом что-то сказал оставшимся в машине и ровным шагом направился к трапу. Четверо солдат потянулись за ним. Трап подняли, люк захлопнулся, турбины "оспрея" рявкнули, и самолет, набирая скорость, покатился по взлетно-посадочной полосе.

На серебристом корпусе второго "оспрея" прорезалась щель, затем показалась фигура пилота: он спустил трап, помахал сидевшим в "кадиллаке" и, салютуя, прикоснулся к козырьку фуражки. Машина, плавно скользнув по бетонным плитам, подъехала к самолету и встала, загораживая люк. Из нее появился высокий старец с седовато-рыжими волосами. Пилот хотел помочь ему взойти на трап, однако старик оттолкнул его, что-то раздраженно буркнул и скрылся в салоне. Парашютисты, маячившие в дальнем конце аэродрома, его не видели.

Мощный оглушительный гул наполнил воздух - первый "оспрей" оторвался от земли. Из "кадиллака", с места водителя, вылез невысокий плотный мужчина с армейской выправкой и кейсом под мышкой, запрокинул голову, проводил самолет взглядом. Серебристый корпус слепил ему глаза; мужчина прищурился, взирая, как воздушный лайнер разворачивается на восток, к далеким южноамериканским берегам, поскреб лысый череп и вытянул руку с отставленным средним пальцем. На его губах змеилась презрительная усмешка.

Закурив сигару, он постоял у трапа минуты три-четыре, пока "оспрей" не скрылся в облаках, затем прошел в салон, сел в кресло напротив старика, положил кейс на колени и произнес:

– Улетели. Смылись! А с ними - десять миллионов наличными.

– Чушь, - каркнул старик, - мелочь, ерунда!
– Потом, опустив веки, распорядился: - Отправляемся, Шон. Брось сигару и налей мне виски. рландского, со льдом.

"Оспрей" развернулся, зашелестел колесами по бетону. За выпуклым стеклом иллюминатора мелькнули корпуса мастерских, здание электростанции, темно-зеленые лаковые кроны пальм, фигурки солдат, оцепивших дальний край взлетного поля. Потом земля словно провалилась вниз, и остров, сначала огромный, стал уменьшаться, съеживаться, стягиваться в темный овал на синей поверхности океана. Развалины поселка, вилла, стены кратера - все слилось и превратилось в точку, такую, что подробностей не различишь.

Самолет качнуло, серые клочья облаков поплыли за иллюминатором. Старик отхлебнул из стакана и сказал:

– Чего ты ждешь, Шон?

Лысый, которого назвали Шоном, аккуратно переложил кейс с колен в соседнее кресло и взглянул на часы.

– Они будут в пределах нашего радиосигнала еще час тридцать семь минут. Не стоит торопиться, Патрик. Миль триста пятьдесят от Иннисфри - вот оптимальное расстояние, чтобы отправить их на небеса.

Старик кивнул.

– Ну, тебе виднее, Шон.
– Приподняв стакан, он посмотрел на желтоватый маслянистый напиток и добавил: - Выпьем! За нашу успешную операцию.

– Не совсем успешную, - возразил лысый.
– Кажется, парня мы потеряли, и думаю, что насовсем. Эта проклятая русская ментальность…

– Ментальность!..
– резко оборвал его старик.
– Не нужно верить мифам, Шон, дурацким мифам и глупым измышлениям психологов! Русская ментальность, англо-саксонская ментальность, китайская ментальность… Одни предпочитают щи, другие - непрожаренный бифштекс, а третьи жрут кузнечиков, и только в этом разница. Хрупкая скорлупка, а под ней все одинаково, Шон, все то же - по крайней мере, у сильных и жестоких. Такой человек не откажется от власти и могущества, кем бы он ни был, русским, китайцем, арабом или проклятым британцем. А в этом парне…

Старый джентльмен умолк и глотнул из стакана. Лысый последовал его примеру, затем повторил:

– В этом парне… Неглупый, сильный, уверенный в себе и, я бы сказал, весьма удачливый… Что еще, Патрик?

– Ты не назвал главного, - проскрежетал старик.
– Главного, Шон! В нем - четверть моей крови! Нашей крови, Халлоранов!

Они помолчали. "Оспрей" уже вскарабкался выше облаков, в иллюминаторах серое сменилось голубым, в уютную кабину хлынул яркий солнечный свет. В его золотистом потоке лицо старика казалось маской, отчеканенной из светлого металла: плотно сжатые губы, резкие морщины, спускавшиеся от носа к подбородку, серо-зеленые колючие глаза делали его похожим на древнего властителя - из тех, что создавали династии, выигрывали битвы, писали законы и нарушали их с той же легкостью, с какой написанное на пергаменте можно смыть или предать огню.

Тот, кого назвали Шоном, произнес:

– Полагаешь, он вернется?

– Вернется. В ином случае я бы… - Старик сделал быстрое движение ладонью сверху вниз, будто опуская нож гильотины. Лысый усмехнулся.

– Не уверен, что получилось бы. Предусмотрительный паренек! Последний фокус, который он выкинул… ну, с этим Кренной и его людьми… Очень, очень неплохо! Хотя и обошлось нам в десять миллионов.

– Плюс самолет, - добавил старик.
– Не забудь о самолете, Шон!

– Да, пожалуй, пора.