— Заработать хочешь? Ну, скажем, рубль в неделю?

— Ясное дело, не откажусь, — весело ответил Аникей, предчувствуя, что состоявшаяся встреча сильно повлияет на его судьбу.

— А если так, будешь наведываться к громилам и от меня поклон передавать. А заодно, как бы между прочим, скажешь тайком, что имеется местечко, где за красивый товар можно получить хорошие деньги. И чтобы без дураков у меня было! — помахал он грозно пальцем. — Большие деньги просто так не даются. Если что дурное за тобой увижу — добро захочешь припрятать или там приставу начнешь нашептывать — убью! А потом скину куда-нибудь в канал, и пускай тебя крысы жрут.

— Обидеть хочешь, хозяин, — широко заулыбался Аникей, понимая, что сегодняшним вечером перепрыгнул через несколько ступеней в криминальной иерархии. Через год барыга утроил Аникею жалованье, а еще через три он уже сам сумел сколотить небольшую сумму и стал одеваться, как старший приказчик в каком-нибудь дорогом универмаге. Дела у барыги шли отменно, кроме скупки краденого он занимался еще и тем, что давал деньги в рост. Уже через пять лет он сколотил капиталец, позволивший ему купить продовольственную лавку в самом центре Москвы. С того времени он зажил как потомственный купец, навсегда открестившись от прежнего ремесла.

Аникею Аристарховичу в наследство от барыги досталась прибыльная ночлежка и масса постоянных клиентов. В своей комнате за перегородкой он держал награбленный товар, который через верных людей реализовывал во многих городах России. Первое, что он сделал, когда заявилась полиция, — перенес весь товар в глубокий подвал, засыпав его вековым сырьем, пропахшим плесенью, зловонием и еще бог знает чем. Нужно было совсем не иметь брезгливости, чтобы притронуться к хламу хотя бы мизинцем. И сейчас Аникей Аристархович чувствовал себя совершенно спокойно. Единственное, что его тяготило, — непредсказуемость Ксенофонтова: он мог оставаться до приторности любезным, что потом совсем не мешало отправить собеседника в ссылку, а то и вовсе спровадить на каторгу.

— Двери открывайте, мать вашу! — надрывал горло Аникей Аристархович. — Иначе всех повыгоняю к едрене фене!

Угроза подействовала: неприветливо захлопали двери, отворясь, из проемов показались косматые и помятые физиономии. Трудно было представить, что в одном месте может быть сосредоточено такое количество бродяг и калек. Размахивая костылями, они злобно огрызались, встречали Маркелова и полицейских изощренной бранью и с такой яростью смотрели вокруг, что огонь, полыхающий в их глазах, мог запросто запалить рассохшийся скрипучий пол.

— Кровопийца ты, Аникей! Похуже урядника будешь! Мало того что дерешь с нас за ночлежку, как за модную гостиницу, так ты еще и полицию нагнал!

— Молчать! — Голос Аникея все более набирал силу. — Всех повыставляю! — И уже угодливо, повернувшись к приставу, продолжал: — Жалею я их очень, а они все пользуются моей добротой. Не выбросишь же калек на улицу.

— Не выбросишь, — охотно соглашался Ксенофонтов и, зажимая нос, заглядывал в следующую комнату.

— А может быть, чайку изволите? — угодливо интересовался Аникей Аристархович.

Брезгливо поморщившись, пристав отвечал с досадой:

— Пошел вон, дурак! Ты, видно, и впрямь из ума вышел. Какой еще тут может быть чай в этой помойной яме!

— Виноват-с, — отступил в сторону Маркелов. — Не учел-с.

Маркелов не ушел, а предусмотрительно спрятался за широкие спины городовых, готовый в любой момент предстать перед приставом, как преданный сивка-бурка перед хозяином.

Очередная комната очень напоминала предыдущую, вот разве что женщин здесь было побольше. И Ксенофонтов назвал ее про себя «дамской».

Ночлежки Хитровки отличались тем, что здесь практически не встречались женские и мужские комнаты и обитатели заведения пребывали в свальном грехе. Дам не стоило обижать своим невниманием, и пристав с них требовал документы, как если бы каждая из них представляла значительную угрозу отечеству. Это с виду женщины выглядели незаметными, но на самом деле многие из них находились на учете в уголовной полиции в качестве опытных наводчиц. Среди них немало было воровок, спутниц громил, а при случае и сами они могли ковырнуть «перышком» жирного клиента. Но в своем большинстве бабы были вконец опустившиеся, не представляющие своего бытия без доброй порции сивухи. Они составляли значительную прослойку самой презираемой части Хитровки — «не помнящих родства». Их расположение можно было купить за гнутый пятак, и пацанва из соседних районов, вплотную примыкающих к Хитрову базару, брала свои первые уроки любовных утех у этих примадонн ночлежек.

Влас Всеволодович обернулся, почувствовав на себе пристальный взгляд. Прямо на него смотрела женщина лет тридцати пяти. Она весело улыбнулась, когда их взгляды встретились, — так можно радоваться только желанному любовнику, который с огоньком справляется со своими мужскими обязанностями. Ксенофонтов едва удержался, чтобы не выплюнуть слюну отвращения.

— Какой же ты весь ладненький, пристав! Какой миленький! В моем вкусе! Ну так и хочется тебя приголубить, — пропела «леди» почти басом. — А то иди ко мне, я тебе услужу, даже денег не возьму. Здесь, за занавесочкой, нам никто не помешает, а потом будешь у себя в департаменте рассказывать, что знойнее, чем мадам Квакуха, на всем белом свете не сыскать!