– Мне кажется, это предзнаменование, – твердо оказал Джоко, обнимая мальчика за плечи. – Держу пари, твое будущее – медицина.

– Как я могу стать врачом, если я даже читаю с трудом? – огорченно спросил Рокко.

– Посмотри на свои длинные пальцы. У тебя руки хирурга, Рок, мой мальчик. Ну, расскажи о своей работе.

– До сегодняшнего дня я работал на скотном дворе, забивал скот… Но… у меня есть мечта.

– Вот и хорошо. Значит, договорились! – воскликнул Джоко, пританцовывая. – Ты, мальчик, станешь врачом. Коли хочешь, я сам научу тебя читать… если буду жив. – Он снова осмотрелся. – Что с вами случилось за эти три дня? Вы похожи на школьников, сбежавших с уроков. Скажите, можно мне пойти с вами сегодня? Мне все равно куда.

– Сначала мы пойдем в порт искать дядю Эвальда. Конечно, идемте с нами, Джоко, но скажите мне, вам нужно наше общество или наша зашита?

Джоко вспыхнул от гнева.

– У девушки острый язычок, Габриель. Когда-нибудь она из-за него попадет в беду. Ты должен сказать ей об этом.

– Я не имею права указывать Дженни Ланган, как ей себя вести. Она мне не жена и даже не невеста, – в голосе Габриеля слышалось сожаление.

– Извините, Джоко, – Дженни вздохнула. – Улыбнитесь. Сегодня у нас праздник, не испортите его. Сегодня мы веселимся, потому что никто не знает, что будет завтра. Может быть, я буду на пути в Айову и… возможно, мы больше никогда не встретимся. – И снова мысль о разлуке отозвалась болью в сердце. Она взглянула Габриелю в глаза.

Они поднялись по железным ступеням на платформу. Агнелли оделил своих спутников монетками по пять центов. Джоко неуверенно улыбнулся Дженни.

– На этот раз я вас прощаю. Сегодня мы будем есть, пить и веселиться. Вы правы, Дженни, никто не знает, что будет завтра. Завтра любой из нас – ирландский патриот, хорошенькая шведка или итальянский анархист, я говорю о Гейбе, – ну… могут покинуть город или даже эту землю.

– Я – анархист? Почему ты называешь меня анархистом, а? – спросил изумленный Габриель.

– Ну, ты притворяешься не тем, кто ты есть на самом деле. Разве я не прав? – От безысходного невеселого смеха Джоко Дженни оцепенела. Снова и снова она пыталась вспомнить – если, конечно, знала когда-либо значение этого слова.

– Последний пароход сегодня уже пришел, и пассажиры высадились на берег. Тот, кто не встретил родственников, несомненно, придет завтра, – полицейский на причале – как и большинство в Нью-Йорке – говорил с сильным ирландским акцентом.

Дженни, скорее в шутку, поискала взглядом Джоко, чтобы он переводил для нее. Но ни ирландца, ни Рокко нигде не было видно. Они не испытывали желания приближаться к «проклятому бобби». Вертя тяжелую дубинку одной рукой, второй полицейский ловко схватил яблоко из корзины проходившего мимо торговца и старательно потер о форменную рубаху. Потом, напыщенно улыбаясь, протянул его Дженни.

– Это «Леонардо», один из пароходов трансатлантической линии. Он пришел из Генуи, – Габриель внимательно всматривался в очертание судна, стоявшего довольно далеко от причала. Заходящее солнце светило ему прямо в глаза, и он прищурился. – Все пассажиры уже прибыли с острова Эллис?

Полицейский кивнул.

– Все, кроме того парня, что бродит вон там одиноко. Глядя на него, можно подумать, что он не в своем уме.

К ним медленно приближался высокий мужчина с непокрытой головой в длинном пальто. В руках у него не было ничего, кроме футляра для скрипки. Он поминутно останавливался, оглядывался на статую Свободы, махал ей рукой, кланялся и кричал:

– Спасибо, спасибо, статуя Свободы за то, что ты радушно принимаешь меня в Америке. – Не доходя до ошеломленных зрителей, человек присел на корточки, осторожно положил футляр на землю и с нежностью достал скрипку и смычок. Он поклонился мисс Либерти, щелкнул каблуками и стал играть и петь для Леди Гавани. Сначала он исполнил песню «Усеянный звездами флаг». Потом арию из оперы Верди «Риголетто», и наконец, песню Стивена Фостера «О, Сюзанна».

– Я знаю этого человека, это – Федерико Фассано из Сиены, города неподалеку от моей деревни, – Габриель взял Дженни за руку и быстро пошел к итальянцу. Девушка старалась идти с ним в ногу. – Он прекрасный скрипач и ужасный эгоист. Увидишь сама, Дженни.

– А, Габриель Агнелли, ты пришел встретить меня. Очень хорошо, – сказал Фассано спокойно, даже не удивившись, что видит знакомое лицо за тысячи миль от дома. – Ты слышал, как я играл для статуи? Голос моего Страдивари подобен голосам сотни ангелов. Правда?

– Даже ста пятидесяти, Федерико, мой друг, – Габриель широко улыбнулся, раскинул руки, и мужчины крепко обнялись, похлопывая друг друга по спине и раскачиваясь из стороны в сторону, как борющиеся медведи.

– Меня зовут Фред, – заявил Федерико.

– Конечно. И я беден, как церковная мышь, а? – Агнелли подмигнул Дженни.

– Ты можешь называть себя, Агнелли, как хочешь, а я – Фред Фостер. Я стал американцем, – гордо сказал он. – А это кто? – Федерико смотрел на Дженни широко открытыми зелеными глазами. – Мой Бог, от этой женщины исходит сияние. Я сыграю для нее Бетховена.