Шрифт:
– Зачем?
Он ничего не знал.
А меня охватило жуткое отчаяние, я почувствовала себя беспросветно одинокой. По классу пронесся гул, все поняли, в чем дело. Но никто не сдвинулся с места.
Я иду по пустым коридорам следом за низенькой секретаршей, стучу в дверь его кабинета, вхожу, встаю на безопасном расстоянии, портфель у моих ног. Он склонился над своими бумагами, на голове повязка наподобие тюрбана. Странный человек, и для чего ему надо было сегодня приходить в школу?
Тишина.
Я стою перед ним, а он словно не замечает меня, копается в своих бумагах. Читает. Комкает и бросает в корзину.
– Как вы себя чувствуете? – вдруг вырывается у меня шепотом, просто так.
Все-таки мы общались с ним ночью…
Он удивлен вопросом, поднимает свои светлые глаза, слегка улыбается, ехидно так, медленно качает головой, не верит, конечно, что меня интересует, как он себя чувствует.
– Мы были уверены, что вы не придете сегодня, – нахально добавляю я. Терять мне все равно нечего.
– Может быть, хотели, чтобы я не пришел…
– Нет, почему…
А он рассмеялся коротким неслышным смешком. Его, наверное, развлекает мысль, что все ненавидят его тут.
Тишина.
Черт возьми, чего он хочет?
Я замечаю, что царапины на его щеках посыпаны каким-то желтым противным порошком.
И тогда своим тихим, слащавым голосом он начинает читать мне нотацию. Нанести такую обиду перед всеми молодому учителю, которого, наоборот, надо поддержать и подбодрить… Сказать ему: «Жаль, что тебя не убили»?! Скандал… В стране, где все время погибают люди… Напасть на него без всякой причины, просто так… педагогический совет потрясен (что это такое вообще – педагогический совет?), нельзя, чтобы ты оставалась в нашей школе, тем более что и успехи твои оставляют желать лучшего… Нет другого выхода, как перейти в другую школу, где изучают какую-нибудь специальность – повара или портнихи, не обязательно всем быть профессорами в этой стране.
Короче, закатил обвинительную речь на четверть часа… а главное приберег на конец – поскольку, мол, до конца года остались считанные дни и все это длится слишком долго… и существуют подозрения, что из-за родственных связей… а обиженный учитель требует справедливого суда… следует исключить тебя немедленно, пусть это даже будет иметь лишь символическое значение… иначе какой смысл… будет выглядеть просто как переход…
В конце он запнулся, как-то растерянно, все еще старается не смотреть на меня.
Выбросить меня за несколько дней до окончания учебного года…
– Табель ты, разумеется, получишь.
К черту табель. Слезы навертываются на глаза, но я сдерживаюсь… Только бы не заплакать, только бы не заплакать.
– Когда мне оставить школу? – спрашиваю я тихо.
Он все еще не смотрит на меня.
– Сейчас.
– Сейчас?
– Да, с этого урока.
Холод в сердце, сердце похолодело. Я смотрю на него пристально. Прощай, Сольвейг. Но только не просить, не унижаться. Я медленно поднимаю портфель, подхожу поближе к его столу, решаю сменить тему:
– Папа отбуксировал вашу машину?
Он смутился, покраснел, откинулся назад.
– Да, твой папа чудесный человек… тихий… очень помог мне…
– А машина здорово разбилась?
– Что???
– Кто-нибудь погиб?
– Что? О чем ты говоришь? Хватит!
– Так на тебе мой портфель…
И я со злостью бросаю портфель ему на стол, быстро выхожу из кабинета, вижу секретаршу, сидит, вся обратившись в слух, а в углу, как это я не заметила, – толстенький сосунок, весь красный. Я бегу к воротам, выбегаю на улицу, слышу, как звенит звонок. Никого не хочу видеть, останавливаю такси и говорю пухлому шоферу в смешной желтой каскетке:
– Поезжай в университет, то есть по направлению к университету.
А он, вот дурак, оле хадаш [68] из России, не знает дороги, я должна объяснять ему, как ехать. Мы поднимаемся все выше к вершине горы, едем по узким дорогам через лес. Я останавливаю его, выхожу из машины, брожу между соснами, тихо плачу. Шофер уставился на меня. Еще немного, и он тоже заплачет вместе со мной. Я подхожу к нему, даю ему пятьдесят лир и прошу, чтобы он вернулся сюда в четыре часа.
68
Новый репатриант.
– Хорошо, госпожа, – говорит он. Госпожа…
Я провела в лесу много времени. Ложусь на сухую землю, брожу немного и возвращаюсь на дорогу. Глаза уже высохли, я успокоилась, и страшный голод напал на меня, я забыла директора, школу, «Пер Гюнта», папу, маму и думаю только о еде. Без четверти четыре прибыло такси. Прямо не верится. Толстый лысый таксист ждет, молча протирает переднее стекло.
Он видит, как я бегу навстречу ему между деревьями и смеюсь, и улыбается мне.
В полпятого я уже дома. Мой портфель лежит у входной двери. Мама очень нервничает.