Шрифт:
– Где ты была?
– Так просто, гуляла.
– Что с тобой?
– Меня выгнали из школы.
– Я знаю… мне уже сказали. Где ты была?
– Просто бродила. Поплакала немного… но теперь все прошло… я успокоилась.
– Тали и Оснат были тут.
– Что ты сказала им?
– Чтобы оставили тебя сегодня в покое.
– И хорошо сделала.
– Ты ела что-нибудь?
– Нет… ничего… ужасно проголодалась.
– Ну так садись.
– Где папа?
– В Иерусалиме.
– Что это вдруг?
– Он поехал прямо туда. Наверно, напал на его след.
– След кого?
– Его.
А… поэтому она так напряжена. Глаза блестят. Стареющая женщина. А я чувствую какую-то пустоту внутри…
Я сажусь есть. Она сделала картофельные оладьи и тефтели – коронное свое блюдо, я все ем и ем, обед и заодно ужин. А она не может усидеть на месте. Вскакивает с каждым звонком, но это все мои друзья и подруги, звонят, чтобы выразить свою солидарность со мной, и мама отвечает вместо меня, а меня это совсем не трогает.
– Дафи нет дома, вернется поздно, позвоните завтра, я ей передам.
Моя секретарша. А я все ем – шоколадный пудинг, фруктовый пирог. Мама сообщает мне о каждом телефонном звонке и сама удивляется этой демонстрации любви со стороны моих одноклассников.
В девять я залезаю в горячую ванну, разлеглась там, нежусь в мыльной пене и мурлыкаю про себя. Потом иду в кровать, портфель уже прибыл в мою комнату, следует весь день за мной по пятам без моей помощи. Я открываю его, достаю «Пер Гюнта», которого засунула туда в спешке, открываю то место, на котором меня прервали, и читаю про себя продолжение: «И где бы ни был ты – Господь тебя храни, А умер – в светлый рай войди ликуя. И ночи жду тебя я здесь и дни, А если ты уж там – к тебе приду я». И гашу свет…
Мама все еще крутится по дому. Потом идет спать, но уснуть ей не удается, я уже специалист по бессоннице, слышу, как она вертится в кровати, идет в уборную, возвращается, свет то зажигается, то гаснет. В одиннадцать – телефонный звонок, но это не папа. Это, наверно, Наим. Разговаривают о старухе, мама просит не оставлять ее, говорит, что, может быть, нашелся Габриэль, чтобы он потерпел, пока папа не вернется из Иерусалима.
Это я слышу уже сквозь сон. Сплю не сплю, но с кровати не встаю. Проспала всю ночь, проснусь на минутку – и снова засыпаю.
Рано утром снова звонок. Мама отвечает. Через несколько минут она стоит одетая у моей кровати, говорит со мной. Она едет в Иерусалим, надо позвонить директору и сказать ему, что сегодня она не придет в школу. Я киваю головой и снова засыпаю. Просыпаюсь в восемь. Дом пуст. Я встаю, опускаю все жалюзи в доме, отключаю телефон. Нет школы, нет родителей – нет ничего… Возвращаюсь в кровать и снова засыпаю. Сон вернулся ко мне. Доброе утро…
Адам
Медленное такое передвижение. Мне казалось, я слышу тихую музыку. Я просто начал медленно идти, чтобы увести его оттуда, а он тащился за мной, шляпа сдвинута назад, он говорит и рассказывает, а я все боюсь, что он вдруг возьмет и сбежит от меня, иду бок о бок с ним, слегка касаюсь его плеча, вывожу его на улицу. Солнце уже светит вовсю, люди торопятся на молитву. Я изо всех сил стараюсь не спугнуть его. Три мальчика идут за нами, они разочарованы тем, что их поездка не состоялась, а он словно забыл о них. Увлечен своим рассказом. И вот мы уже за пределами района религиозных, идем по Новому городу, по старой улице Мамила, мимо древнего мусульманского кладбища, а дети боятся выходить за пределы своего района, останавливаются и зовут его, но он отмахивается от них: «Потом, не сейчас» – и продолжает идти со мной.
Теперь я начинаю рассказывать, как мы искали его, об армейском управлении, где ничего о нем не знают, пока ничего не говорю о восставшей из мертвых бабушке, Асино имя даже не упоминаю. Рассказываю только о наших ночных поисках. А ему, сразу видно, приятно слушать мой рассказ, улыбается про себя, глаза блестят, он даже положил руку мне на плечо и продолжает тащиться за мной.
Мы идем мимо гостиницы «Малех Давид», [69] через сады ИМКА, [70] спускаемся по маленькой улочке к гостинице «Мория», и через большие окна гостиницы я вижу накрытые к завтраку столы. Запах кофе, поджаренного хлеба. Мы стоим у просторного входа, против стеклянного турникета. Я говорю ему:
69
Царь Давид.
70
Здание Союза молодых христиан.
– А бабушка твоя пришла в сознание, вернулась домой…
Он схватился за стену, чуть не упал, рассмеялся.
– А я спешил приехать. Это дурацкое наследство…
– Давай зайдем, выпьем что-нибудь.
– Не впустят нас…
И действительно, швейцар остановил нас – странную пару, совершенно не подходящую для фешенебельной гостиницы: религиозный в черной одежде, с пейсами и бородой, в спортивных ботинках на ногах и грузный работяга в замасленной рабочей одежде. Я вытащил бумажку в сто лир и протянул ее швейцару: «Нам только немного позавтракать». Он ловко схватил деньги, отвел нас в боковой коридор, позвал метрдотеля, который подошел к нам, чувствуя себя неловко, быстро взял вторую синенькую, протянутую мною, и, ничего не говоря, повел нас в маленькую, но хорошо обставленную комнату, всю покрытую коврами, и закрыл за нами дверь.