Однако сегодня Коккер на победителя не похож. Движения у него дерганные, но без энергии, как будто внутри ослабли и разболтались шарниры, ежик на голове поредел, а клетчатая ткань пиджака поблекла.

Он хватает бланк договора, который ему протягивает Мальвина, и резко вздергивает ко лбу белесые поросячьи брови.

– Зачем это вам? Юридической силы такой документ не имеет. И все равно – его потребуется регистрировать, заверять… А, впрочем, ладно!..

Ручка выводит внизу затейливый росчерк.

– Ну что, теперь все?

Мальвина бесцветным голосом произносит:

– Вы, тем не менее, сохраняете за собой права гражданина. Ничто не ограничивает вашего пребывания здесь. И как гражданин вы, разумеется, можете выбрать себе любой свободный участок.

Коккер смотрит на нее, видимо, не понимая.

Дважды моргает.

И вдруг выбрасывает вперед плоские растопыренные ладони.

На лице у него обнаруживается громадное количество ярких зубов.

– Ну, спасибо, конечно, – он трясет головой. – Спасибо, спасибо… Не ожидал…

На улице Мальвина спрашивает мое мнение. Я некоторое время молчу, прислушиваясь к ощущениям.

– По-моему, он напуган. Он очень зол, растерян и напуган одновременно. Причем напуган он так, что вряд ли уже останется здесь.

Мальвина кивает.

– Правильно. Мне тоже так показалось. Он смертельно напуган, хочет лишь побыстрее уйти.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– И знаешь что? Напугали его не мы…

Тем не менее, все налаживается. За два дня гномы, работая непрерывно, разбирают чудовищный коккеровский Торговый центр и восстанавливают на его месте дом Дудилы. Самого Дудилу мы, к сожалению, известить об этом не можем: выясняется, что никто не знает его земные координаты. Мы просто вывешиваем экстренное объявление в блоге – если Дудила захочет, он может вернуться в любой момент.

Правда, Квинта считает, что он все равно не вернется.

– Почему?

– А вот не вернется и все. Не знаю, не могу объяснить, такое предчувствие…

И она оказывается права. Дудила на наши призывы не откликается.

Дом его остается пустым.

Зато в тот день, когда гномы кладут последний мазок, происходит настоящее чудо. Поздно вечером, часов, по-моему, около десяти, воздух в городе сотрясает резкий хлопок. Он прокатывается, наверное, по всем улицам. Дрожат стекла, вспухает гул во дворах. А вслед за первым хлопком раздается – еще и еще. И вдруг, точно прорвавшись сквозь темноту, в небе вспыхивают тысячи разноцветных искр. Они красные, зеленые, желтые, фиолетовые, тянутся, пересекаясь друг с другом, тлеющие нити следов. Будто хлынул на город огненный дождь.

Уже через минуту я оказываюсь на площади. Народу здесь столько, что меня подталкивают со всех сторон. Я вижу Аля с Мальвиной, лица у них удивленно-растерянные, вижу Платошу, который, задрав голову, отчаянно чешет затылок, вижу Ковбоя Джо, Обермайера, Кота-Бегемота, вижу Алису, Енота, группу взбудораженных программистов… Все они сгрудились вокруг Кэпа с Чубаккой – Чубакка рычит и торжествующим жестом вскидывает огромные кулаки, а Кэп, к которому прижимается принцесса Лея, сияет, как апельсин, и театрально раскланивается.

Через мгновение все становится ясно. Кэп, как мне объясняют, уже давно готовился к этому дню. Он сделал то, чего не удавалось еще никому: создал в этом мире живой огонь. Сейчас «Мальчик» стоит, подняв к небу пушки, и каждые две секунды выстреливает очередную порцию фейерверка. Чубакка жестами показывает, как они это устроили. Треск и в самом деле такой, что голос в нем – будто тень. Квинта, протолкавшая ко мне, беззвучно шевелит губами. Я наклоняюсь, и она кричит мне в ухо: По-бе-да!..

До меня доходит, что мы действительно победили. Как бы там ни было, а Коккера в городе больше нет.

Это мир только наш.

И он будет таким, каким мы его создадим.

Больше нам не помешает ничто.

Однако это еще не чудо. Настоящее чудо совершается в следующий момент. Треск заканчивается, наступает оглушительная тишина. Фейерверк прогорает, но небо, тем не менее, не смыкается грозным мраком. То есть, оно по-прежнему, разумеется, выполнено из темноты, но сквозь нее, как булавочные уколы, один за другим проступают крохотные огни.

Их столько, что невозможно пересчитать. Они мерцают, переливаются, будоражат, зовут.

Ясно, что это уже – навсегда.

– Звезды, – шепотом говорит Квинта.

Это действительно звезды.

От них, как от нежного хрусталя, исходит слабый медленный звон.

На площади все замирает.

Две сотни глаз обращены к небесам.

Молчание стоит, как вода.

Конца этому не предвидится.

У меня кружится голова, и я так прижимаю Квинту к себе, что и сам не могу дышать.

На другой день в городе появляется ветер. Теперь стоит выйти на улицу и всей кожей воспринимаешь слабое движение воздуха. Временами ветер усиливается до порывов и тогда начинают чуть слышно посвистывать проходы дворов, подрагивать, словно к ним прикасаются, оконные стекла.