И вот все это создает нечто непроницаемое , непроницаемое, во всяком случае, для христианства , для его основной "триединой интуиции" – творения, падения, спасения, для его основоположного "историзма". На деле это, конечно, антихристианство , причем "анти" остается скрытым из-за безостановочного употребления слова "любовь".

1 Что пошло не так? И где? (англ.).

2 все, что витает в воздухе (фр.).

3 дитяти этого века (фр.).

4 без больших затрат, не затрудняясь (фр.).

Теперь же, если описание это перевести на язык "здравого смысла" (в сущности, совпадающий с "духовной" оценкой), то получается – лень, гордыня, самообман, самооправдание, эгоизм. As simple as that1 . Но наша "культура", и в этом все дело, этого языка не признает, бежит от него, как "черт от ладана". И потому ведет к гибели душ человеческих.

Среда, 11 мая 1977

Вчера кончил читать лекции – по моему подсчету, в тридцать первый раз!

Звонок сегодня утром от какого-то таинственного пенсильванца, того самого, который года три тому назад звонил мне в три часа утра, обещая меня убить. Сегодня – просил прощения. Сказал: "Вы сказали мне тогда, что Бог сильнее диавола… Я об этом с тех пор думаю, и мне это помогло…" Однако: вся логика нашего времени, в том числе и "антибольшевиков", пронизана подсознательным убеждением, что диавол сильнее Бога, что разрушить зло можно только злом , даже если его назвать "антизлом". Тут корень того уныния, что одолевает меня при чтении русских газет, журналов, книг. Что так больно ранило меня при чтении вчера в "Русской мысли" даже пасхального приветствия о.Д.Дудко, подписанного им так: "Русский солдат, священник Д.Д." И все только: "фронт, обстрел, перестрелка…" И каким понятным, нужным становится молчание Христа о всем том, что так страстно интересует нас: о государстве, о религии, об истории, даже о морали. Он всегда говорит мне и обо мне , только это Его "интересует". Но во мне для Него – весь мир, вся жизнь, вся история. И потому Он спасает меня – не Россию, не государственный строй и ничто иное. И потому всякая борьба, кроме внутренней, всякое "анти" – всегда имеет, несет в себе начала самого страшного – "духовного" – поражения… NB: "секта" тоже обращена ко "мне", но "я" для нее не включает мира, жизни, истории – ив этом разница… Христос спасает во мне – мир. Секта говорит, что Он спасает меня от мира. Там "радуется всякая тварь". Здесь – узость, гордыня, чувство превосходства и, наконец, духовный тупик…

Христос и "я" человеческое: "Я видел тебя под смоковницей"2 . Об этом никто ничего не знает, но только тут все решается.

Четверг, 12 мая 1977

Перечитывал, перелистывал эту тетрадку. Впечатление такое, что в нее "стекает" все то, чем я по-настоящему – "изнутри" – занят, но чем не занимаюсь "вовне". Кто это – Бергсон? – говорил, что у каждого философа по-настоящему только одна идея (прозрение? интуиция?) и только ею он и занят по-настоящему. Видит Бог, я не считаю себя философом. Но если применить к себе эту кличку только в самом общем ее смысле – применимом ко всякому, кто хоть сколько-нибудь "размышляет", – то моей идеей, моим "вопросом", я думаю, нужно признать идею отнесенности . Отнесенности всего к Царству

1 Очень просто (англ.).

2 1Ин.1:50

Божьему как откровению и содержанию христианства. "Новая жизнь" начинается с этой отнесенности и в ней исполняется. Грех христиан – это ограниченность кругозора, это нарушение, пресечение отнесенности, пресечение ее идолами и идолопоклонством. Причем глубина и "новизна" этого греха в том, что идолом тут становится нечто, в сущности своей выросшее из и для "отнесенности": Церковь, богослужение, богословие, благочестие, сама, так сказать, "религия". Это звучит дешевым парадоксом, но Церкви больше всего мешает, вредит сама "Церковь", Православию – "православие", христианской жизни – "благочестие" и т.д. Когда Христос говорит о том, чтобы мы никого не называли бы на земле "отцом" или "учителем", Он говорит (мне кажется) именно об этом. Церковь есть "отнесенность"; только для того, чтобы мы знали, к чему все отнесено, что являет истину обо всем, чем мы по-настоящему живем, она и существует. И как только она становится одной из составных частей мира (Церковь, государство, культура, этика et tutti quanti), как только перестает "относить", и это значит – являть, этим явлением судить, обращать и претворять, она сама становится идолом . С этого начинается и к этому должно приводить любое "учение о Церкви". К ней ко всей обращено: "Образ буди…" Однако она давно стала жить сама собою , стала "в себя", а не в Бога богатеть, стала "копаться в себе", спорить о своей "миссии", обсуждать свое "дело" и "назначение" и всем этим отражать "мир сей", а не относить, тем самым спасая его, все в нем к Царству Божьему. Трудность: мы от Церкви узнаем Царство Божье, мы Церковь узнаем этим знанием, от нее, только от нее полученным. Это и есть сущность понимания Церкви как таинства. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что всего этого никто не слышит.

Los Angeles. Суббота, 14 мая 1977

В Los Angeles, у о. Д[митрия] Гизетти. Прилетели вчера втроем с Томом и Cfonnie] Tfarasar] для трехдневного "Orthodox Institute"1 . Вечером вчера – лекция – по-русски – здесь, в русском приходе. До и после длинный разговор с о.Д. и [его женой] Маригой – о Церкви, о приходе, об эмиграции и т.д. Разговор привычный, я бы сказал, непрекращающийся, где бы я ни был – в Монреале, в Сан-Франциско, в Детройте или в Париже, многолетний и многотрудный разговор.

Что в первую очередь очевидно из этого разговора – это печальный факт неудачи, и, я думаю, неудачи окончательной, всех попыток соединить в одной жизни, тем паче же – в одной молитве, в одном богослужении – "русское" и "американское", или, вернее, – русских и американцев. Ни те, ни другие "не приемлют". В семинарии [некоторые студенты] впадают в истерику от одного песнопения по-русски, в Монреале, здесь, повсюду – русские с еще большим раздражением реагируют на любое слово по-английски. И тут оказываются бессильными любые призывы, увещания, объяснения. Не желаем, и баста! Глубина, утробность понимания Церкви как "своей", "нашей", непонимания ее

1 "Православного института" (англ.). (краткосрочные курсы)

как любви, готовности не только "уступить", но и пострадать во имя и для другого. Эгоизм религии, эмоциональность и узость церковности…

Поздно вечером, уже в кровати, читал, вернее – листал валаамский сборник о молитве Иисусовой. Странное чувство – словно о какой-то другой религии читаю. И слова как будто те же, и общая цель – общение с Богом, Царство, радость, а вместе с тем как будто о чем-то другом, и даже на глубине. То же чувство испытывал, я помню, читая книгу Никиты [Струве] об о.А.Мечеве. Надо – именно на глубине – будет выяснить, что во мне "отталкивается" от этого. Испуг перед "максимализмом" этого призыва или же какой-то оправданный вопрос? Вот думал: сказано – "будьте как дети!" Но именно дети-то и не знают того абсолютного различия между "внешним" и "внутренним", на котором построен этот весь призыв, весь этот "механизм" (Феофан Затворник). Постоянная память о Боге . Да, в этом и содержание, и цель всего, в этом жизнь. Но не состоит ли, не исполняется ли эта память как раз в той "отнесенности", о которой я только что писал? И это так не потому ли, что и "мир"-то, то есть "внешнее", даны нам как возможность этой памяти, как претворение всего в общение с Богом. Пишут, что этот "механизм" невозможен без любви – и без исполнения всех других заповедей Христовых. Но это звучит почти как "отговорка". Ибо любовь-то разве не есть выход из себя, отдача себя, а не самозатворение в "клеть"? Не знаю. Всегда хочу найти время и до конца все это продумать, продумать "изнутри", с помощью Божией. И всегда откладываю. Исходный пункт, согласие в нем для меня очевидны – "непрестанно молитесь". Но далее, в понимании, в осуществлении именно этого непрестанно – что-то запутывается…