"Обреченность" империи в 1914 году (тема, общая Ульянову и Солженицыну) – откуда, почему она? Надо ли, для истолкования ее, вводить нечто "таинственное" или достаточно фактов? Весь комплекс Государя (личная слабость, императрица, Распутин) – решающий ли это фактор? Если бы, скажем, вместо Николая II был царь типа Александра III, можно ли бы было избежать "обреченности"? Солженицын, думается мне, прав, видя корень этой обреченности в неизмеримо более глубоких "узлах" (хотя толкует он их – например, в том, что касается XVII века, – по-моему, неправильно). Обреченность, прежде всего, – во внутреннем распаде России, в том, что in the moment of truth4 , которым стал "проклятый" 14-й год, была не одна, а много России, и монархия их уже не соединяла, не претворяла в "единство". От любого толчка Россия неизбежно должна была распасться, и ее "единство" сейчас – только голой, тоталитарной властью, не случайно, а закономерно.

К началу XX века Россия, как это ни звучит риторически, потеряла душу , вот причина ее обреченности. И потому смерть вошла в нее. И единственный вопрос: может ли душа эта "возродиться"? Единственный замысел, единственный и по своей страстности, – Солженицына, как раз такое "возрождение души". Отсюда два следующих вопроса: возможно ли это вообще, по существу? Способен ли он на это? Ответ на оба вопроса – сомнителен, для меня во всяком случае.

Среда, 8 июня 1977

Вчера все утро у доктора на омерзительных "тестах". В результате все оказывается благополучным, но вся процедура – когда вдруг оказываешься беспомощным, голым, как бы лишенным "зрака и образа" объектом всевозможных манипуляций – поучительна. Один шаг – и ты отделен от бодрого "человече-

1 "в свете лета…" (фр.).

2 Лк.24:29.

3 "новой дрожи" (фр.).

4 в момент истины (англ.).

381

ства" на улице, становишься постыдным "отбросом". Настоящее memento mori1 . Исчезает стыд, уже все равно, что какая-то девчонка с тем же выражением на лице, с каким готовят суп или подметают комнату, равнодушно возится с твоим телом. Каких-то "прав" ты уже лишен и только ждешь "приговора".

Вечером два часа у Литвиновых: отвозил им ответ о. Сергию Желудкову. Неизбежный разговор – о Солженицыне, о России, о "диссидентах" и т.д. С одной стороны – как бы согласие, а с другой – наличие в этом согласии какой-то неопределимой "червоточинки"… Разговор также о православных "неофитах" в России, о разрастающемся там фанатизме.

Четверг, 9 июня 1977

Тучи, дождь, прохладно. Последняя "лавина" дел перед отъездом завтра вечером в Labelle. Вчера весь день в семинарии, в судорожных попытках "ликвидировать" завалы. Вечером ужин в честь о.Кирилла Ставревского в узкой "компании" – Верховские, Дриллоки, Бэзили, Рошаки, я. Очень дружески, очень уютно. Чувство спаянности, дружбы, принадлежности тому же делу…

Сегодня – на "Свободе", потом час в Biltmore с о. Кириллом Фотиевым.

Статья о "Прогулках с Пушкиным" Синявского в "Время и мы" – Натальи Рубинштейн, блестящая – в ответ всей заборной брани со стороны "благомыслящей" нашей эмиграции. В сущности, у русских нет чувства свободы – не в смысле свободы от "запрета" (за этим, слава Богу, следит гнилой Запад, которому куда уж там до нас…), а в смысле допущения другого мнения и, что еще печальнее, его понимания…

Милое письмо от Миши Меерсона.

Labelle. Понедельник, 13 июня 1977

Выехали в пятницу 11-го поздно вечером. Ехали под проливным дождем. Ночевали [по дороге]. В субботу ехали под облачным, серым небом. Остановка у Вани и Маши [Ткачуков], в Монреале. В Labelle приехали около 5.30 вечера. И, как всегда, такое чувство, что только уехали, чувство, с каждым годом усиливающееся. Это мой "Malagar"2 , место, где одновременно осознаешь усиливающийся бег времени и из него как бы выпадаешь.

Вчера первая обедня. Дождь. Аперитив у Хрипуновых. Завтрак у Апраксиных. Начал читать Thierry Maulnier, "Les vaches sacrees"3 . Хочется выписать почти каждую фразу…

Сегодня утром – изумительный "северный" день, прохладный, лучезарный. В Labelle – в банк, на почту. Сейчас сажусь за работу, пишу это, чтобы "разогнать перо"…

Сегодня – двадцать шесть лет со дня нашего приезда в Америку.

Со стены над столом смотрят о.Киприан, Карташев, Афанасьев, о.М.Осоргин, о.Сергий Булгаков, Карпович…

1 помни о смерти (лат.)

2 Малагар – семейное поместье Франс>а Мориака в Бордо, его "мирная гавань", где он написал основные свои произведения, в наст время – музей писателя

3 Тьерри Молнье "Священные коровы" (фр.).

382

Пятница, 17 июня 1977

Первые дни лабелльского блаженства. Мы совсем одни, и дни эти были солнечными, северными. Мучительное писанье скриптов: вчера послал последние.

Чтение одновременное Betty Friedan "La femme mystifiee"1 , "Les vaches sacrees".