– Я говорю с тем профессором Мессенджером, у которого похитили сына, так?

– Да, – несколько удивленно сказал Джо.

– Это очень скверное дело. Я немного знаком с некоторыми вашими работами, профессор. Я был на вашем выступлении в Королевском обществе в прошлую среду.

– О боже! Я не думаю, что это был один из моих лучших докладов.

– Ну, это определенно был веселый вечер, – с суховатым юмором ответил доктор, – но, по-видимому, вы позвонили мне не поэтому.

– Я звоню ради своего сына. Я пытаюсь разыскать кое-кого, кто когда-то содержался в Паркуэйз.

– Не знаю, смогу ли я быть вам полезен, я ушел оттуда более десяти лет назад.

– Этот человек был там между 1970 и 1973 годами.

Грохот проезжающего автобуса прозвучал почти в унисон с очередным ударом грома. После этого психиатр сказал:

– Вас чертовски плохо слышно. Где вы находитесь сейчас, профессор?

– Я в телефонной будке в Брайтоне – на Элм-Гроув.

– Послушайте, я живу всего в миле оттуда. Может быть, вы зайдете?

– Да… э… Благодарю вас. Если вы объясните мне, как доехать, я буду у вас через пять минут.

Доктор Джилберт Уайк-Адамс жил в квартире на третьем этаже скромного малоэтажного дома на тенистой улице. Он открыл дверь сам, оказавшись худым миниатюрным старичком лет семидесяти, щегольски одетым в белую шелковую рубашку с ярким кашемировым галстуком. Толстый дорогой джемпер-кардиган, безупречно отглаженные диагоналевые брюки и начищенные кожаные тапочки венчали его костюм. Он держался подчеркнуто прямо, задирая голову, так что несмотря на то, что доктор был дюймов на шесть ниже Джо, ему показалось, что Уайк-Адамс смотрит на него сверху вниз.

– Профессор Мессенджер? – Он протянул костлявую руку, и по его быстрому рукопожатию чувствовалось, что ему как можно скорее хочется покончить с формальностями. – Ужасный день, не так ли?

– Типичный английский летний день, – ответил Джо.

– Безобразная страна с точки зрения погоды. Каждый год одно и то же. Может быть, тепло установится перед Уимблдоном.

Джо вытер несколько дождевых капель со лба тыльной стороной руки, пока психиатр закрывал за ним дверь. Послышалось щелканье замка и звяканье накладываемой цепочки.

Уайк-Адамс понизил голос почти до шепота.

– В наши дни осторожность не помешает, – сказал он, задвигая верхний и нижний засовы. – На прошлой неделе какие-то ублюдки средь бела дня выбили дверь дальше по коридору и украли сумку нашей уборщицы! Жутко становится жить в этом кошмарном мире.

Застенчивая старушка лет семидесяти выглянула в прихожую, вежливо улыбнулась и спросила, предпочитает ли гость чай или кофе.

– Чашечка чаю не помешала бы, если…

– Мой муж всегда пьет кофе. Я приготовлю.

Уайк-Адамс проводил Джо через короткую прихожую. В квартире было тепло, и во всем чувствовалась атмосфера какой-то стерильности. Они прошли в маленький, заставленный книгами кабинет, где психиатр указал Джо на кресло, а сам сел в другое, спиной к окну, скрестив ноги.

– Вы вызвали некоторое раздражение у публики в прошлую среду в Королевском обществе. Полагаю, вы сделали это сознательно?

– Думаю, что со мной никогда не соглашалось больше пятидесяти процентов моей аудитории. – Его брюки промокли и прилипали к ногам, но он не замечал этого.

– В самом деле? – сказал Уайк-Адамс. – А я впервые согласился с тем, что вы говорили, простите меня за откровенность.

– О?! Меня это радует.

– В любом случае, давайте не отклоняться от темы разговора. Скажите мне, чем я могу помочь вам. Мне очень жаль вашего сына, это ужасно. Еще один признак болезни нашего общества. У вас есть какие-то новости?

– Нет, никаких. – Джо заметил, что миссис Уайк-Адамс тихо вошла с полным подносом. Она налила две чашки кофе, сочувственно улыбнулась Джо и вышла.

Джо положил в кофе две ложечки сахара, чтобы поддержать энергию.

– Полагаю, вы наблюдали многих пациентов в свое время в Паркуэйз, доктор, но среди них была между 1970 и 1973 годами одна девушка, которую, я надеюсь, вы могли запомнить. Она… э… мне говорили, что она умерла, – эти слова заставили психиатра нахмуриться, – так что вы не нарушите клятву Гиппократа, рассказав мне о ней. То есть мне сказала, что она умерла, ее тетка, престарелая дама, очень рассеянная. Но смерть девушки не была зарегистрирована, по крайней мере, в этой стране.