— Как ты выберешь этих людей?

— После того как выберусь я, любой может бежать по моему следу сам по себе.

— Быть может, твоему старшему офицеру не понравится число десять.

— Понравится, если он будет одним из этих счастливчиков.

— Ты думаешь, японцы убьют пленных?

— Возможно. Но давай забудем об этом, ладно?

— Забудем, — улыбнулась она. — Тебе жарко. Примешь душ?

— Да.

Кинг облился водой из бетонного колодца в дальнем углу хижины. Вода была холодной, дыхание перехватило, а тело стало гореть.

— Кассе!

Она появилась с полотенцем из-за занавески. Кассе любовалась им. Да, ее туан был прекрасным мужчиной. Сильный, красивый, такой приятный цвет кожи. «Мне повезло, что у меня такой мужчина. Но он такой громадный, а я такая маленькая. Он выше меня на две головы».

Тем не менее она знала, что доставляет ему удовольствие. Легко ублажать мужчину. Если ты женщина. И не стыдишься быть женщиной.

— Чему ты улыбаешься? — спросил он.

— Я просто подумала, туан, ты такой большой, а я такая маленькая, и все же, когда мы ложимся, разница ведь не такая уж и большая, правда?

Он хохотнул, шлепнул ее по заду и взял полотенце.

— Как насчет выпивки?

— Она готова, туан.

— Что еще готово?

Она рассмеялась, смеялись и рот, и глаза, — все лицо ликовало. Ее зубы были ослепительно белыми, глаза — темно-карими, а кожа гладкая и душистая.

— Кто знает, туан? — Потом вышла из комнаты.

«Теперь осталось заняться этой чертовкой, — думал Кинг, глядя ей вслед и энергично вытираясь. — Мне везет».

Встречу Кинга с Кассе устроил Сутра, когда Кинг впервые посетил деревню. Все было тщательно оговорено. Когда кончится война, он должен будет уплатить Кассе двадцать американских долларов за каждый визит к ней. Он немного сбил запрашиваемую цену — бизнес есть бизнес — но за двадцать долларов она была знатной покупкой.

— Ты уверена, что я заплачу? — спросил он ее.

— Не уверена. Не заплатишь, значит, не заплатишь: тогда я получу только удовольствие. Если же заплатишь, тогда получу и деньги, и удовольствие. — Она улыбнулась.

Он надел туземные сандалии, которые она оставила ему, потом шагнул за занавеску. Она ждала его.

Питер Марлоу наблюдал, как Сугра и Чен Сен стояли на берегу. Чен Сен поклонился, сел в лодку, и Сутра помог ему оттолкнуть ее в фосфоресцирующее море. Потом Сутра вернулся в хижину.

— Табе! — сказал Питер Марлоу.

— Хочешь еще поесть?

— Нет, благодарю тебя, туан Сутра.

«Честное слово, — подумал Питер Марлоу, — что-то случилось, если я способен отказаться от еды». Он наелся до отвала, нельзя давать себе волю. Видно, что деревня живет бедно, не следует переводить еду.

— Я слышал, — сказал он вкрадчиво, — что новости, военные новости, хорошие.

— Это я тоже слышал, но ничего такого, что можно пересказать. Смутные слухи.

— Жаль, жизнь сейчас не такая, как раньше. До войны человек мог иметь приемник и узнавать новости или читать газету.

— Верно. Жаль.

Сутра не показал, что понял. Он присел на корточки на циновке, скрутил самокрутку и начал курить из кулака, глубоко затягиваясь.

— До нас дошли плохие слухи из лагеря, — сказал он наконец.

— Все не так плохо, туан Сутра. Мы кое-как справляемся. Но не знать, что происходит в мире, вот это действительно плохо.

— Я слышал, говорили, будто в лагере было радио, но людей, которым оно принадлежало, поймали. Сейчас они сидят в Утрам Роуд.

— Ты знаешь что-нибудь о них? Один из них мой друг!

— Нет. Мы слышали, что их отвезли туда.

— Я бы очень хотел знать, как они там.

— Ты же знаешь, что это за место и как долго живут люди в этом лагере.

— Верно. Но человек надеется, что может повезти.

— Мы все в руках Аллаха, говорит Пророк.

— Да будет благословенно его имя.

Сутра снова посмотрел на него; потом, спокойно пыхнув сигаретой, спросил:

— Где научился говорить по-малайски?

Питер Марлоу рассказал о своей жизни в деревне. Как он работал на рисовых полях и вел образ жизни яванца, почти такой же, какой ведут малайцы. Обычаи те же и тот же язык, за исключением общераспространенных западных слов — «радио» в Малайе, «приемник» на Яве, «мотор» в Малайе, «автомобиль» на Яве. Но все остальное то же самое. Любовь, ненависть, болезнь и слова, которые говорит мужчина мужчине или мужчина женщине, те же самые. Важные вещи всегда одинаковы.

— Как звали твою женщину из деревни, сынок? — спросил Сутра. Раньше спрашивать об этом невежливо, но сейчас, когда они поговорили о душе, мире, философии и об Аллахе, и, конечно, об изречениях Пророка, чье имя свято, сейчас такой вопрос не был грубым.

— Ее звали Нья Джахан.

Старик довольно вздохнул, вспоминая свою юность.

— И она любили тебя крепко и долго?

— Да. — Питер Марлоу ясно увидел ее.

Однажды вечером она пришла к нему в хижину, когда он готовился ко сну. Ее саронг был красно-золотым, крошечные сандалии виднелись из-под подола. На шею надела тонкое ожерелье из цветов, и их запах наполнил хижину и все его существо.