Шрифт:
«Бог знает, что со мной творится – это слуховая галлюцинация… Я с ума схожу…»
Вера взяла себя в руки, старалась не слушать – деревяшка стучала. Вера останавливалась – переставала стучать деревяшка. Вера ускоряла шаги, и деревяшка ускоряла, Вера замедляла – и деревяшка шла медленнее и стучала в такт её шагам по граниту набережной.
Мимо спящего Соляного города Вера прошла к Цепному мосту, перешла по нему Фонтанку и мимо розового здания цирка Чинизелли по Караванной вышла к Михайловскому манежу. Какая-то неведомая сила влекла её по тому скорбному пути, по которому ехал император Александр II, последний раз возвращаясь с развода своих полков. И всё так же неотступно стучала за нею невидимая деревянная нога.
Ужас гнал Веру. Она сознавала, что этого не может быть, что Болотнев не идёт за нею, и всё-таки прислушивалась и слышала стук несуществующей деревяшки. Она бежала, и будто призрак князя гнал её туда, куда ей именно и нужно было идти, гнал к месту преступления.
Там была построена временная деревянная часовня. В ней горели и в этот глухой ночной час лампады и свечи перед образами. Часовой Дворцовой роты в старинной мохнатой, высокой медвежьей шапке стоял подле.
Вера не посмела подойти к часовне, она перешла на другую сторону канала и на той стороне, боязливо поглядывая на часовню и всё ещё преследуемая стуком ноги, прошла мимо. Мурашки бежали по её телу, волосы шевелились на голове, она уже была вне себя. Ей казалось, что всё это снится в каком-то страшном, кошмарном сне, что ничего этого нет, и в то же время понимала, что это не сон, а какой-то сплошной ужас.
Стук ноги гнал её дальше. Вера перешла пустынный Невский у Каменного моста и по узкой набережной канала пошла к Казанскому собору.
Память точно листала страницы её прошлого. Вот здесь она была на первой студенческой сходке, вот здесь её ударил плетью казак, после чего и началось её искание новых путей. И здесь… Это было самое страшное… Однажды здесь стояла она по просьбе Перовской настороже, когда с портомойного [227] плота Перовская и Желябов погружали в канал два с половиной пуда динамита в резиновых мешках, чтобы взорвать мост, когда государь пойдёт по нему. Тогда ей это казалось героизмом, интересным поручением, теперь…
227
На котором стирали бельё.
Деревянная нога недаром её преследовала и гнала куда-то. Это призрак. Это её совесть стучала за нею. Куда-то вела… Только – куда?
В узком месте канала, где была только пешеходная панель, в наружной стене коричневато-серого собора, уже освещённого начинающимся рассветом белой ночи, показалась вделанная в стену большая икона Казанской Божией Матери. Вера знала, что за стеною висит та самая чудотворная икона, около которой она когда-то страстно молилась… В фонаре малинового стекла тихо мигала лампада.
Кругом было пусто. Крепким сном спал город.
Красный свет, как маяк, манил Веру. Она бросилась к иконе и упала на колени перед Божией Матерью. Она забилась лбом о холодные серые плиты тротуара, потом перекрестилась и затихла, устремив глаза на освещённый утренним светом образ.
Тихо, тихо стало на душе. Где-то далеко, точно не в этом свете, просыпался город. Гудел гудок на фабрике, прогремел дрожками ночной извозчик. Вера ничего не слышала. Она затихла, вся уйдя внутрь себя. И из какой-то глубокой, нутряной, детской дали прошлого, из самых тайных недр всё наплывали и наплывали давно слышанные и когда-то за няней заученные молитвенные слова. Казалось – давно и навсегда позабытые.
– Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго… за всех молиши Сына Твоего Христа Бога нашего и всем твориши спастися в державный Твой Покров прибегающим: всех нас заступи, о, Госпоже, Царице и Владычице, иже в напастех и в скорбех и в болезнех обременённых грехи многими, предстоящих и молящихся Тебе умилённою душою…
Вера земно поклонилась, откинулась назад и с тяжким вздохом повторила: «Умилённою душою».
Слёзы лились из её глаз… И вместе со слезами Вера ощущала, как наполняло её умиление. Всё то, что было – земное, – отлетало от неё, она как будто очищалась, готовясь к чему-то давно продуманному, но никогда ещё себе до конца не высказанному.
– Сокрушённым сердцем, – шептала Вера, забыв, где она и что с нею, – пред пречистым Твоим образом… Со слезами… со слезами…
И слёзы сами лились из глаз. Всхлипывания становились реже. Вера дышала легче и свободнее…
– Всепетая, от рова и глубины прегрешений возведи…
Вера содрогнулась, вспомнив, в какую пропасть, полную всякой мерзости, она попала, и, глядя с глубокой верой и мольбой на образ, вдруг почувствовала, что какая-то сила поднимает её и ведёт из этой тёмной могильной пропасти.
Всё легче и легче становилось на сердце, слёзы иссякли, глаза яснели, новая твёрдость стала во всём теле. Вера встала с колен, с глубокою благодарностью посмотрела на образ, трижды перекрестилась и повторила уже с силою и верою:
– Пречистая Богородица предваряет на помощь и избавляет от великих бед и зол!
Вера чувствовала, что она уже избавлена от бед и зол, она знает, до конца знает, что она должна делать.
Вера пошла назад вдоль канала. Деревяшка не стучала за нею. Навстречу ей над домами поднималось яркое, слепящее глаза солнце. Всё казалось чистым и омытым в пустом ещё городе. Неведомая сила несла Веру вперёд к новой, определённой и ясной цели.