Прислуга Афиногена Ильича не посмела скрыть от старого генерала, что «барышня не ночевали дома и ещё не вернувшись».

Страшно встревоженный, генерал сейчас же послал за Порфирием. Тот приехал с Лилей. Не было и тени подозрения, что тут могло быть «романическое» приключение – слово л ю б о в н о е само собою исключалось. Не такая была Вера и притом же И ш и м с к а я! Мог быть только несчастный случай. Раздавили на улице.

Порфирий помчался в канцелярию градоначальника. Исчезновение Веры Николаевны Ишимской, внучки любимого генерал-адъютанта в Бозе почившего царя-мученика, подняло на ноги всю городскую полицию. Уже к вечеру Афиногену Ильичу был доставлен подробный полицейский отчёт о городских происшествиях за то время, что Веры не было дома.

Нигде не было ни задавленных, ни случайно убитых. Благополучный был день. И пожар был только один, на Охте, и тот был скоро погашен. В городском морге не было подходящих покойников. В больницы, как казённые, так и городские и частные, не доставляли ушибленных и не являлась ни одна молодая девушка.

Только было одно показание, которое осторожным шёпотом доложил Порфирию пристав Василеостровской части: будто чин речной полиции под утро усмотрел со своего поста у Николаевского моста, что в воду бросился какой-то человек, но мужчина или женщина, того чин этот разобрать не мог. Хотя и белая была ночь, но именно потому, что белая, бестенная, трудно было далеко ясно видеть. Чин этот бросился было к лодке, но, не слыша криков о помощи и не видя никого, кто барахтался бы в воде, поленился отвязывать лодку.

Это был единственный след, и тот какой-то неверный. О нём решили не говорить Афиногену Ильичу, но Порфирий и графиня Лиля просили полицию давать им сведения, если она обнаружит тела утонувших женщин.

В июле, когда знойное лето висело над Петербургом и в улицах пахло гарью горящих в окрестностях Петербурга лесов, Порфирия, жившего на даче в Петергофе, известили из Сестрорецкого стана, что море выбросило на берег труп молодой женщины, сильно разложившийся, пробывший в воде долгое время, и что «по распоряжению исправника, вследствие отношения Санкт-Петербургского градоначальника от 4-го мая сего года за № 14571 тело не будет предано погребению до распоряжения вашего высокоблагородия».

Порфирий с Лилей решили поехать и сами посмотреть – может, это тело несчастной Веры.

Это было длинное и утомительное путешествие. Приехали в Петербург и оттуда на извозчике потащились на Лисий Нос, где было найдено тело.

Тело находилось под присмотром полицейского урядника и было покрыто рогожей.

Второй раз приходилось Порфирию в таких страшных обстоятельствах опознавать покойника. Перед ним вставали ненастная плевненская ночь, горталовская траншея и в ней тело его сына с лицом, изуродованным до неузнаваемости. Тут было ещё хуже.

Уже вечерело, когда в сопровождении станового Порфирий и Лиля подошли к пустынному, плоскому берегу залива. Стражник при шашке сидел на камне. Он встал при приближении приехавших и поднял рогожи.

Полуобнажённое смрадное тело лежало на песке.

Это не могла быть Вера. Вообще невозможно было определить, кто это был. Тёмные пятна полного разложения покрывали зеленоватое тело. Волосы совершенно сошли с головы, и череп был обнажён. Глаза провалились, и нос запал. Только светлые, яркие, блестящие зубы, видневшиеся из источенных тлением губ, говорили, что труп принадлежал молодой и здоровой женщине. Зубы были похожи на Верины зубы. Нестерпим был трупный запах. Он более всего мешал поверить, что это могла быть Вера.

Остатки платья – тёмная юбка, изорванная о камни, простые чулки, башмаки, совершенно рыжие от долгого пребывания в воде, – всё это настолько утратило цвет и форму, что только тщательное исследование их могло установить качество и цвет материала. На такое исследование ни у Порфирия, ни у Лили не хватило духа.

Молча стояли они оба над трупом. Пресная вонь тления застревала в ноздрях. Она потом долгие дни преследовала Порфирия и Лилю.

– Нет, это не Вера, – решительно сказал Порфирий. – Я не допускаю мысли, что это – Вера.

И про себя вспомнил, как и там, на горталовской траншее, он тоже отказался признать в изуродованном теле своего милого Афанасия.

– Так разрешите – к погребению? – спросил становой.

Порфирий ещё раз бросил взгляд на труп. Обнажённый череп точно смеялся белыми зубами и был страшен. Удушающий запах шёл от тела. «Это – Вера?»

Шейные позвонки торчали сквозь порванную местами кожу. Ужасна была смерть в своём разрушении.

– Конечно, к погребению, – быстро сказала Лиля.

Она чувствовала, что сейчас лишится чувств от трупного запаха.

Порфирий внимательно разглядывал труп. Зубы были положительно Верины.

– Да… К погребению, – раздумчиво и как бы колеблясь сказал Порфирий.

Весь долгий путь Порфирий и Лиля молчали. И только в Петергофе, когда сели в уютное, продушенное Лилиными духами тесное купе, запряжённое парою рыжих кобыл с короткими хвостами, Порфирий тихо сказал:

– А что, если это и точно – Вера?

– Что ты! – воскликнула Лиля. – Такой запах! Я и ужинать сегодня не буду… Какой ужас! А ты! Вера!!