И стихли оба на минуту.

— Все! — отрезал Семеновский разозлившись. — Кончен разговор. Но учти, еще один инцидент — под трибунал точно пойдешь!

— Давай!… Только можно сначала Берлин возьмем?!

Семеновский сплюнул и попер подальше от командира.

— Правильно, правильно, — закивал Белозерцев. — А то устроили тут, куркули — недобитки! Пусть спасибо скажут, что как свиней их не режут. Дай ребятам волю, они б умыли здесь всех за все, что сами да семьи натерпелись! Политкорректность мать ее! А ничего, что у этих гнид ее сроду не было?

— Смолкни! — рявкнул и на него Санин, двери в дом пнул со злости. — Командиров ко мне! Всех!

Мишка скривился: сейчас проформу будет устраивать, орать и грозиться. А потом отпустит и забудет. Вот человек, а? На кой ляд себе нервы трепать? Ведь знает — послушают его опять, покивают, заверят, и… попадется еще один такой упырь на дороге — придавят без всяких страхов, скидок, сантиментов, благополучно забыв все разговоры. А он опять за ребят горой встанет, прикроет.

Сплюнул шелуху от семечек, пошел приказ выполнять. Его дело телячье.

Только отчитал командиров, приказ пришел — выдвигаться на Берлин.

— Вот там наш с тобой спор, Савельич, и решится, — надвинул фуражку на глаза Санин и вышел.

Последние бои, самые жестокие, самые жуткие, потому что победа вот она и так хочется дотянуться до нее, хоть одним глазком за край этой четырехлетней бездны заглянуть. И увидеть, убедиться — там все будет лучше прежнего: сады опять зацветут, земля вздохнет и залечит воронки — будут пашни и нивы заколосятся. Отстроятся города и по улицам опять будет оживленно двигаться народ, гонять на велосипедах мальчишки, смеяться девочки. Гордые старшеклассницы будут нести портфели мимо юношей, принципиально делая вид, что их нет. Не менее гордые мальчики будут шалить и стрелять из рогаток в гордячек, и получать за то подзатыльники от взрослых.

Все будет, будет… Вот только бы дожить.

Николай прекрасно понимал настроение бойцов и ему особенно тяжело давались последние шаги к крепости фашизма, последние приказы, отданные им. Но не прятался за спины и тем платил долг тем, кто не увидит Победы, потому что погибнет в этих последних боях.

Где-то далеко бухало, шли бои, а у группы образовалось затишье.

Они разместились в особняке с настоящей прислугой. Правда она оказалась из других стран: гречанка, полька, литовка и русская девочка из-под Орла.

Лена пробежалась по клавишам пианино в зале, чтобы только не слышать, что рассказывает Октябрина. Вся ее история была однотипной и радости не прибавляла. Радость была как и беда — одна на всех — там, за окнами, в десятке километров от этого здания — бойцы Красной армии брали последние рубежи. Пригород Берлина горел, и в этом дыму пожаре горели надежды смерти и возрождалась жизнь.

Так странно и страшно от этого было на душе, что брал озноб. Страшно было впервые не войны — мира, и нужен был, одновременно, как воздух. Сколько не говорили, сколько не верили — вот, вот конец войне, только сейчас приходило четкое осознание — действительно конец. И хотелось плакать и кричать, и не знаешь, чего больше.

Лена села на стул и пробежалась по клавишам, вспоминая ноты. Пальцы были непослушными, отвыкли от музицирования, забыли как мягко нужно касаться их. На курок, на гашетку нажимать плавно могли, а здесь крючило.

Октябрина ушла, пообещав настоящую ванну приготовить, и Лена перестала мучить пианино, пересела к Марии, поежилась:

— Озябла?

— Нет.

— А чего тогда?

Лена скатерть на столе ладонью огладила: красивая, таких и не видела никогда.

Девушка молчала, а женщина не стала, призналась:

— Не по себе. Конец войне, радуйся, а я думаю — дальше что и как. Я ведь даже туфли на каблуке носить разучилась, хожу, как солдат по плацу. И не баба уже — мужик в юбке. Объявят завтра демобилизацию и куда я вот такая? Все на войне осталось и я на ней. Пройдет? Не думаю.

Лена кивнула: у нее те же мысли были.

— Слушай, капитан, я все спросить у тебя хотела: а что это нас на задание сам генерал отправляет. Не высока ли честь? И лично заявляется. Вы с ним?…

— Дядя он мне, — глянула на нее: чего углядела?

— Примерно это и думала. Ты с ним о "после войны" не говорила?

— Нет. О Дине спрашивала — демобилизовали. Женщин потихоньку убирают из армии, — вздохнула и сказала к чему-то. — А у меня квартиру отобрали.

— Не поняла?

— Я тоже. Но факт в том, что ждет меня комната в коммуналке, а я сроду в коммуналке не жила и где этот дом, понятия не имею. Как домой возвращаться? Да и не домой получается.

— Дааа…Поехали со мной, — предложила вдруг. — Мы ж как сестры за это время стали. Все равно душой тянуться будем. Что у тебя, что у меня — ни кола, ни двора, ни родных, полная неустроенность впереди, а за спиной четыре года дерьма. Не вытравить сразу. Поехали? В Архангельск. Тетка у меня там старенькая. Вдвоем оно легче будет.