Можно элементарно просто проверить такую схему Вселенной, прикоснувшись к клавишам рояля. Если пробовать различные сочетания двух нот, то выяснится, что самые торжественные и гармоничные созвучия получаются при нажатии первой и пятой или первой и восьмой из двенадцати клавиш гаммы, в которой семь «основных» нот и пять «промежуточных». Такое сочетание работает одинаково правильно, в какую бы сторону, и от какой бы ноты мы ни откладывали это соотношение, потому что оно делит гамму в пропорции Золотого Сечения, или, проще говоря, — в Золотой Пропорции. Так Златая Цепь мироздания наделяет все сущее радостью и красотой, разыгрывая мировую симфонию по двенадцатеричным циклам энергии и выстраивая из них и сферы атомов, и зодиакальные сферы космоса.

Из этой теории, которую ученые, ознакомившиеся с ней, называли волновой логикой и логикой ритмов, вытекали развитые Пушкиным представления о циклах истории, о человеческой психологии, и даже о предсказании будущего.

В тридцати свитках поэт стройно и научно изложил те свои прозрения в суть вещей, намеки на которые разбросаны в его художественных произведениях. И получается, что за его искусством стояла не только гениальная интуиция художника, но и великая научная просвещенность, опережавшая свое время.

Но незыблема сила государственной идеологии. Стоило власти и официальной науке не признать этот тайный архив поэта, как он перестал существовать для общества. А когда умер последний хранитель архива Иван Макарович Рыбкин — потомок рода Кутейниковых-Багратионовых-Морозовых, домашний музей закрылся. [3]

Где он теперь? В каких-нибудь тайных государственных архивах?

Тайный архив в тайном архиве. И выходит, что знания и открытия, которые предназначались для расширения нашего миропонимания, опять кем-то спрятаны.

Поэт почему-то опасался за свою жизнь, раз он в таком молодом возрасте уже оставил духовное завещание потомкам. А ведь впереди еще были годы великого творческого подъема, по сути, вся жизнь. Он не мог не чувствовать и не предвидеть этого раскрытия своего гения.

Вот Александр Карамзин, сын историографа Николая Карамзина, пишет о силе Пушкина-поэта:

«…в его поэзии сделалась большая перемена… в последних… произведениях его поражает особенно могучая зрелость таланта; сила выражения и обилие великих глубоких мыслей, высказанных с прекрасной, свойственной ему простотою; читая, поневоле дрожь пробегает и на каждом стихе задумываешься и чуешь гения». [4]

Гения мы потеряли для России, для истории. В последние годы он взялся за труд жизнеописания Петра Первого. Работал в архивах, собирал по крупицам осколки мозаики, оставшиеся в памяти потомков и в документах, чтобы сложить из них картину труда великого реформатора и его эпохи. Леве-Веймар, французский литератор, встречавшийся с Пушкиным в те дни, удивлялся его проникновению в самый дух того времени: «Об истории он говорил… как будто сам жил в таком же близком общении со всеми этими старыми царями, в каком жил с Петром Великим его предок Аннибал». [5]

Всех в то время удивляла неуемная энергия Александра Сергеевича. Вот он в поиске исторических материалов, вот он работает над комментариями к «Слову о полку Игореве», вот он пишет статьи для своего журнала «Современник», совмещая заботы и редактора, и коммерческого директора.

Знаток древних рукописей М.А. Коркунов уже после роковой дуэли напишет: «С месяц тому назад Пушкин разговаривал со мною о русской истории; его светлые объяснения древней «Песни о полку Игореве» если не сохранились в бумагах — невозвратимая потеря для науки».

Они не сохранились, слишком быстро пронеслись события четырех последних месяцев его жизни. Чрезвычайная насыщенность времени, чрезвычайная напряженность всех сил. В то время не существовало никаких литературных премий, ни «Руслан и Людмила», ни «Капитанская дочка», ни «Онегин» не могли материально дать автору больше, чем давало общество, приобретая его произведения в качестве обычных литературных новинок. Это сейчас он для нас «Пушкин» и Пушкиным мы мерим русскую литературу, как выразился философ Розанов. А тогда для многих это был всего лишь камер-юнкер императорского двора, которого ненавистный «полосатый кафтан», камер-юнкерский мундир, обязывал регулярно посещать придворные балы.

Поэт-ученый вынужден был взять в государственном казначействе долгосрочный заем в тридцать тысяч рублей, который обязался погашать в счет своего жалованья, которого, опять же, хватало только на оплату квартиры. К этому беспросветному замкнутому кругу на дне пожизненной долговой ямы добавлялись еще угнетающие ощущения от постоянного полицейского надзора — несколько последних лет поэту было известно о том, что письма его жене почитывает сам царь. < Мальцев С. А., 2003 >

Хотелось удалиться в деревню, подальше от выматывающих дорогих выездов на обязательные великосветские приемы и от полицейских глаз, но сам шеф жандармов Бенкендорф постановил: «Лучше, чтоб он был на службе, нежели предоставлен самому себе!» [7]