В это время раздался усиленный громкоговорителями голос командира корабля: «Боцман, почему не закреплены якоря?» Якоря «по-штормовому» крепил Грачев, я это помню. А теперь даже мне слышно стало, как бились они каждый раз, когда нос корабля врезался в волну. Показался боцман.

— Юнга, за мной!

Грачев схалтурил, закрепил якоря кое-как. Мы с боцманом прятались за шпилем, ловили момент, чтобы не ударила нас волна — кости переломать может, — крепили якоря.

— Ну, сачок, — поминал Грачева боцман. — Будет ему якорь в клюз, припомню я ему этот крепеж…

Грачев был на мостике, боцмана он не мог слышать.

По боевой тревоге я у орудия. От моего умения зависит скорострельность главного калибра. Есть у меня два подносчика снарядов: матросы Котов и Соловьев. Соловьев должен вытащить снаряд из кранца — ящик с ячейками, — передать его Котову, который и кидает этот снаряд мне. В гавани все было просто. Доставали, кидали, заряжали. Было даже весело — разминка. В море другое дело. Не вышел по боевой тревоге Котов, его укачало. Боцман полетел приводить Котова в чувство, а нам дали условную команду, что Котов убит. Теперь Соловьев сам достает снаряды, кидает их мне. Я мотаюсь возле орудия со снарядом в руках, не могу попасть снарядом в казенник.

— Ты целься, целься лучше, — смеется наводчик.

— Выбрось этот снаряд за борт, — поддерживает его второй наводчик, — он тебе только мешает.

Я и вправду вроде бы прицеливаюсь, но корабль вновь ударяется о волну, я прижимаюсь плечом к казеннику.

— Отставить! — кричит командир орудия, в который раз объясняя, что так дело не пойдет, что если я сотворю такое на настоящих стрельбах, то мне просто-напросто оторвет голову, потому что казенник во время выстрела откатывается с такой силой, что и слона убить может.

Меня учили, я учился. Отметил про себя: чем больше занят, тем меньше угнетает качка. Мне легче стало после такого открытия. Постоянно ищу себе дела.

Каждый день что-то новое, каждый день открытия. Постепенно, не враз отступила качка. Море увиделось: большое, необъятное… Появилось свободное время. Вечерами. В такие часы мы устраиваемся с Вовкой на люке форпика, хотя это и не положено, и говорим. Почти всегда на небе висит огромная лунища. Далекая и загадочная, как судьба. От луны до борта корабля протягивается лунная дорожка. Она не отстает от нас, даже если корабль на ходу.

Сегодня я вспоминаю рассказ Леонида.

«…Той заварухи, юноша, вам не представить. Мы шли по Днепру на цыпочках. То ж сорок первый год. Гады с левого борта, гады с правого борта. Монитор, юноша, не иголка в стоге сена, монитор — бельмо в глазу, его видно. И мы его прятали. А потом выходили и говорили гадам: «Здрасьте». И наши пушки не молчали. Мы работали по ночам. Днями мы тоже работали. Зализывали пробоины, и языки наши распухали. Мы шли к Одессе. У нас было две тысячи двадцать пробоин, кто их считал. Разве ж порядочный человек станет отвлекаться от работы. Нам было не до счета. Мы стреляли.

Вы, юноша, видели когда-нибудь моряка на кобыле, нет? И не увидите. Это же смех. Мы выходили на берег. Мы садились верхом и были похожи на королей. Мы давили фашистскую жабу собственными руками и возвращались на корабль. Мы прорывались. Я вам не совру, юноша, если скажу, что с воздуха в нас тоже стреляли, нас бомбили, они постоянно искали нас, и мы прятались даже в камышах…»

Рассказ Леонида о том, как монитор Пинской флотилии, на котором он начал войну, прорывался к Одессе, вспоминался в подробностях. То ли потому, что вечер выдался лунным, то ли оттого, что рядом сидел Вовка, а я рассказывал ему о капитане первого ранга Алешине — нашем начальнике политотдела, о том, как я наконец попал на корабль. Ведь это он, начальник политотдела, пришел тогда на катере, и не один, с комиссией, на побережье по письму Лени Кедубца, с которым вместе они прошли нелегкий путь отступления. Леню и Алешина свела война. Вначале рейда монитора по оккупированной врагом территории в живых из командиров оставался только политрук. Он вел корабль, ходил со всеми в атаки. Политрук принимал пополнение: одиночных красноармейцев, группы, выходящих из окружения бойцов. Они дрались и вышли к Одессе. Вывел их капитан первого ранга Алешин, который тогда, в сорок первом году, был политруком, а Леня комендором.

Вовке интересна моя история. Слушает в два уха.

…Улица, огни, подъезд пятиэтажного дома. Сначала я хотел зайти к капитану первого ранга Алешину в политотдел, но остерегся. Политотдел рядом с экипажем. Увидит тот же писарь, и сгоришь. Гражданское обличье не поможет. Письмо не передашь, на гауптвахту сядешь. Узнал, где живет начальник политотдела, пришел к нему домой. Женский голос за дверью: «Кто там?» — «С письмом к капитану первого ранга». Дверь открылась. «Коля, к тебе». Сидел, пил чай, рассказывал. О группе, о том, как пробирался с рыбаками в город, о Лене Кедубце, о безобразиях, которые творятся и на базе, и на побережье, о якобы списанной, но на самом-то деле хорошей барже, о том отношении к нам, с которым мы столкнулись.

Капитан первого ранга Алешин с Волги. Говорит окая, неторопливо. Черты лица крупные. Руки крепкие, жилистые. Прочитал письмо, взорвался. «Лиза! — крикнул. — Ты послушай, что они делают. Ты помнишь того высокого матроса в Севастополе… Когда ты уезжала». — «Такая нерусская странная фамилия?» — «Да, балагур, весельчак Кедубец». — «Ты писал, что он погиб». — «Нет, оказывается, был ранен, теперь здесь. Это же гвардия наша!» — «Что произошло?» — «Опять наломали дров. Ответственность за воспитание людей возлагают на цапковых (незнакомая фамилия), никитенковых (это о товарище майоре). Безобразие!» — «Успокойся, Коля». — «Нет, ты послушай, что рассказывает юнга».