Идти по полю-жизни не просто. Это я давно понял. Поле неровное. То увязнешь, то запутаешься. Поэтому, как только выбираешься на сухой травянистый взгорок, хочется отдохнуть. Мне хочется, чтобы не кончался поход, шел и шел корабль. Я не только привыкаю к качке, я начинаю присматриваться к своим товарищам. Мне с ними служить и служить. Откуда во мне такая уверенность, я не знаю, но сдается, что так и будет.

Для военного моряка каждый выход в море — прежде всего учеба, отработка задач, приближенных к боевой обстановке. Одну из таких задач мы только что сдали. Наш корабль «подвергся нападению» и с воздуха, и с моря. «Противник» применил отравляющие вещества. Нам пришлось «отбиваться», «заделывать пробоины», «гасить пожары», «заменять убитых», выполнять десятки команд, бегать в плотных защитных костюмах при изнуряющей жаре. Мы стреляли из всех видов корабельного оружия, заводили пластырь, заменяли друг друга. Заливали корабль хлоркой, смывали хлорку тугими струями забортной воды, терли палубу, надстройки жесткими щетками. Когда я сбросил с себя тяжелый резиновый костюм, снял противогаз, в моих сапогах оказалось много воды. Как из ведра вылилось.

— Это же пот, — объяснил мне Володя Соловьев. — Килограммов по пять мы сегодня сбросили как пить дать.

Рядом с нами раздевался Сашка Грачев. Сапоги у него сухие. Я обратил на это внимание. Обратил внимание и на то, что сразу после отбоя у трубы, где у нас кранец с махоркой, забренчала гитара. Грачев, не иначе.

— Грач, — слышу голос, — давай про Балаклаву.

Рулевого дважды просить не надо. Тронул струны, запел.

Слушают Грачева. Кто с ухмылкой, кто на полном серьезе. Песня.

Лихой припев. И Грач выглядит лихо. Успел сменить рабочий берет на бескозырку, надел ее так, что она чудом держится на его макушке.

— Грачев!

Боцман подошел, его голос.

— Есть, товарищ мичман.

Грачев перестал петь, смолкла гитара.

— Вы хотя бы знаете, где все это находится?

— Что, товарищ мичман?

— То, о чем вы поете? — спрашивает боцман. — Ла-Манш, Бискай, как вы его называете, мыс Горн?

Грачев не знает. Поэтому он и молчит. Потом говорит, что неважно, из песни слов не выкинешь.

— И о кабаках не вам петь, — говорит Медведев. — Прикрыли их еще до вашего рождения.

— Так песня, товарищ мичман, — оправдывается Грачев.

— Песня, — повторяет за Грачевым боцман. — Песня песне тоже рознь. Дай сюда гитару.

Я и не подозревал, что у нашего мичмана такой сильный, сочный голос. Он запел песню из кинофильма «Малахов курган». В этом фильме моряки, они потом все под танки бросаются, танцуют под эту песню. Нам недавно прямо на пирсе картину показывали. Отличный фильм. И мичман здорово поет. Матросы сдвинулись, притихли.

— Держи, мореманочка, гитару, — говорит боцман, окончив песню, — и лучше к ней не прикасайся, если хороших песен не знаешь. Понятно я изъясняюсь?

Матросы смеются. Припечатал Грачева боцман. Теперь он для всех стал мореманочкой. Обидная кличка, но Грачев сам себе ее выпросил. Просящему дается, как любил повторять Кедубец.

Мы вернулись на базу. Корабли наши, ошвартованные один к другому, спрятались от волн и ветра за мощной стеной мола; жизнь пошла размереннее и спокойнее. Занятия, мелкий ремонт, приборка. Изредка тревоги. Чтоб жирком не обрастали, как говорит боцман. У многих из нас есть возможность сойти на берег, потолкаться в порту. Есть такая возможность и у меня. Боцман велел получить на складе краску, ветошь, зайти на завод, наточить скребки — длинные стальные полоски. Ими соскребают краску в местах, где появляется ржавчина.

Прихожу на склад, занимаю очередь, иду на завод. В порту это все рядом. Сразу за сквером, у военторговского киоска. В киоске чего только нет. Мыло и конфеты, орденские планки и бритвы, иголки, нитки, книжки, ручки, карандаши… Даже картины. Красивые такие. На картинах море, замки, скалы, водопады. А на одной картине скала нарисована, ветрище дерево гнет, за деревом море, наверное. Может и нет моря, только кажется, что оно есть. На первом плане женщина. Перед женщиной — книга раскрытая. Под книгой — череп. Женщина сытая такая, красивая сидит. Волосы длинные, локонами, как раньше у графинь. Груди голые. Одной рукой она грудь прикрыла, на другой — шарф цветной в полоску наброшен. И то ли она что в книжке вычитала да ошалела, то ли случилось с ней что, но только видится, будто в беспамятстве она. Плевать ей на ветер, на эти скалы, на синее-синее небо. Глаза у нее необыкновенные. Смотрят куда-то вверх, и не поймешь, что в них. И что с ней случилось, не знаешь. И подписи нет. Горе какое? Не похоже. С горя люди лицом чернеют, а она вся розовая. Обидел кто? Может быть. Почти голая к скале прибежала. Плохие люди и сейчас есть, а раньше их, наверное, еще больше было. Кулаки разные, бандюги. Может быть, встретили и обобрали. Одну книжку оставили. А череп тогда зачем? Ничего непонятно.

— Билл?

Я обернулся. Кедубец! В руках у него стопка книг.

— Скрываетесь, юноша, нехорошо.

Очень обрадовался я этой встрече.

— А мы с моря. Вчера только. Боцман за ветошью послал. Я тебя хотел найти…

— О том, как живешь, не спрашиваю, — улыбнулся Кедубец. — Хорошо. Это слово выведено крупными буквами на твоем лбу. И на щеках. Что вы так пристально рассматривали?

— Да вот, — смутился я.

— О-о-о! Кающаяся Магдалина. Репродукция с картины великого Тициана. Вам, юноша, не приходилось встречаться с Тицианом?