— Чтоб сразу к Крутову! — крикнул им вслед Лосев.

Я тоже из кубрика выскочил. У каждого из нас, подумал я, свое поле-жизнь. Но оно и общее для всех. Только одни идут по нему твердо, другие — топчутся, превращая поле в топь. Я достаточно потоптался. Мне б теперь посуху. Я подумал о правде. О той, с которой жить тяжелее, но лучше. Трудно будет Грачеву и Боеву признаться сейчас замполиту в том, что они только что сотворили. Но это им же на пользу. Есть грань, переступать через которую не дано право никому. Моряки мы. Нечего мутить море береговой грязью. И еще я подумал о том, что могучее корабельное братство не награда, оно не выдастся по аттестату вещевого или продовольственного довольствия, слагается из наших поступков. И оно, я верил, у нас настанет. Мы дорастем до могучего корабельного братства.

Зинка стояла у входа на мол и ждала. Мимо нее промчалась машина «скорой помощи».

Мы еще в порт не пришли, а здесь уже знали, что наш корабль гасил пожар, есть пострадавшие. Фамилий не называли, но говорили, что кто-то пострадал.

Трудно было посмотреть в глаза, сказать — он. Но я сказал. Зинка плакала. Тихо-тихо. Как цветок. Есть такие цветы. Перед дождем на кончиках листьев у них собираются капельки-слезы. И тихо-тихо падают. Зинка тоже плакала беззвучно.

Мимо шли матросы. Я встречал их взгляды. Любопытные, многозначительно укоряющие, сочувствующие. Они не знали, почему стоит и плачет девчонка. Каждый думал по-своему.

Свидание с Вовкой разрешили только на двенадцатый день. Я вошел и не узнал ни Зайцева, ни Соловьева. Оба в бинтах, вроде близнецов. Лежат рядом. Между кроватей у них стоит тумбочка. На тумбочке стоит фруктовый сок и банка с вареньем. «Зинка принесла. Она уже несколько раз приходила».

Ребята рассказывают о себе, спрашивают о новостях.

Есть у нас новости, как не быть. На носу праздники Октябрьские — красим, скоблим. Пароходство премию отвалило. Приказом командующего всем объявлена благодарность. Котова списали с корабля. Ярко выраженный синдром страха перед морем, таким чудным словом назвали врачи его состояние. Может быть, матросы так передали. А в общем, сдался Котов. Своему собственному страху сдался.

— Правильно сделали, что списали. Симулирует, не симулирует, какая разница. Море не для таких, как он. Как там Боев, Грачев?

Спросил Соловьев и на подушку отвалился. Тяжко им еще.

— С ними Крутов говорил, — рассказываю я. — Они думали, что их спишут, но замполит говорит — нет. Для них, говорит, подобное решение было бы слишком легким. Будем, сказал, все вместе из них делать моряков.

Мы еще говорим, а потом Вовка просит подать утку.

— Сестра здесь молоденькая, — оправдывается он.

Вовке стыдно. Мне, наверное, тоже было бы стыдно.

— Хватит, хватит. Увиделись, и ладно, — гонит меня вошедшая в палату сестра, и я прощаюсь с ребятами.

— Ты зайди, — просит меня Вовка, и я понимаю. — К Зинке.

Демобилизованных много. Для них подготовлен эшелон. Вагоны пассажирские. Почти в каждом окне — военно-морской флаг. Тот самый, что всегда на гафеле во время похода, в бою. Фронтовики, участники войны сберегли эти флаги, увозили их с собой. На память.

Мне дали увольнительную, я пришел провожать Леонида и Мишу.

Стоял готовый к отправке эшелон. По перрону ходили моряки. Некоторые из них были с женщинами.

На моей груди справа поблескивал новый орден, слева — медаль. Награды вручили вчера в Доме офицеров на торжественном собрании. К наградам, к тому, что они у меня на груди, я еще не привык. Руки время от времени тянутся вверх, я легонько поправляю медаль, дотрагиваюсь до ордена. Когда мои осторожные движения перехватывает взглядом Леонид, края его глаз улыбаются. Вместе с ребятами уезжает Костя. Он выпил. Его провожает женщина. Возле вагона у них идет какой-то нескончаемый разговор. Миша едет в Сталинград на тракторный. Он уже одет не по форме. На нем пиджак, белая рубашка с галстуком, кепка. Только брюки флотские оставил, ремень с бляхой. Из вагона не выходит, смотрит на нас из окна.

Леонид взволнован. Не балагурит, больше молчит. Если что и скажет, то с беспокойством. Он уезжает в Москву. Много слышал о столице, а не был в ней ни разу. Едет, чтобы все в жизни начать сначала. Специальности — никакой. Только оружием владеет в совершенстве. Теперь это ненужное умение. Есть основание для беспокойства. И обо мне думает, я вижу. «Ты нас не подводи», «Пашку помни», «Не в лесу остаешься, среди людей». Фразы короткие произносит, ими он вроде как воздух рубит. То и дело поглядывает в конец перрона. Потом говорит, чтобы я передал привет Николаю Александровичу Алешину. Хотел, мол, Кедубец завет оставить, жалел, что не простились, ну, да ладно, авось еще свидимся…