Меня вроде гребнем волны захлестывает. Слов во мне много. Через три-четыре дня Леня встретится с Федосеевым. Пусть бы передал Коле, чтобы он был спокоен за меня. Я многое понял в последнее время. Теперь я пойду по полю-жизни прямой дорогой. Ты, Леня, говорил мне, что все мы являемся на свет помимо нашего желания, но с первого вздоха должны платить. За каждый глоток воздуха, за каждое хлебное зернышко, за свет солнца и за дождь, за ночь и за день, за великий дар природы — жизнь. Подлость, трусость, жадность и прочее паскудство в оплату не идут. Человек в этом разе устойчивость теряет, может, сыграть оверкиль, сесть на мель. Я постараюсь усвоить эту истину до конца. Передай Николаю…

Не выплескиваются слова, трудно их выговорить. Может, не надо?

Только я так подумал, на перроне показался начальник политотдела. В тот же миг увидел нас.

— Вот незадача, понимаешь, — окая произнес Алешин. — Думал, не поспею. Успел, однако.

Капитан первого ранга достает из портфеля сверток, передает его Леониду.

— Лиза тебе напекла в дорогу, бери.

— Спасибо.

Последние слова, советы, пожелания. Гудок паровоза.

— Юнга на вас, — говорит Леня, и они прощаются.

Кедубец обнимает меня, целует, на ходу садится в вагон. Скрывается расцвеченный флагами эшелон. Я остаюсь, чтобы вернуться на корабль.

Странно, но с отъездом Леонида я не ощущаю потери. Наоборот — во мне словно прибыло силы. Это ощущение оттого, верно, что с демобилизацией фронтовиков ответственность за корабль легла на нас. Какой окажется моя служба? Как сложится моя жизнь? На эти вопросы ответа пока что не было. И все равно время, подумалось мне, высветит все отметины. С отъездом Леонида я почувствовал себя отдельным подразделением, за спиной которого надежный тыл: дядя Паша Сокол, Слава Топорков, Коля Федосеев, Леня Кедубец. И капитан первого ранга Алешин, и капитан-лейтенант Крутов. И этот тыл мой оставался со мной.