Завистники будут злорадно вспоминать: а-а, Дюрыгин – да, это тот самый придурок, который наобещал доверчивому Михаилу Викторовичу заоблачный успех своего телешоу, а сам жидко обкакался.

После такого провала Дюрыгин немедленно слетит из первой тройки продюсеров Москвы в самый низ тусовки, где ходят-бродят голодные шакалы вроде Джона Петрова. Пятьсот баксов для них уже считается хорошей добычей. И упадет он в это болото благодаря выходкам своей Элизы Дулитл!

Гнев и ревность взорвали голову, когда ему подложили на стол свежий номер «Московского Комсомольца» с фоторазворотом: НОВАЯ ЗВЕЗДОЧКА ПРОДЮСЕРА ДЮРЫГИНА БЛИСТАЛА В КОНЦЕРТЕ НА СВАДЬБЕ У МОЛОДОЙ ПАРЫ С РУБЛЕВКИ.

На левой полосе разворота – три снимка, фотограф ловко снял Агашины формы, открытые смелыми вырезами вызывающего платьица. Подписи под фотографиями под стать снимкам: «Юная звездочка теле– и радиоэфира волнует своими прелестями и вдохновляет не только старых бардов, но и молодых диджеев».

«Можно понять наших мэтров телевидения, которые тоже не могли устоять перед чарами тверской обольстительницы»… «Мое телевизионное шоу выйдет в эфир в начале сентября, так сказала Агаша Фролова, кокетничая за кулисами с известным автором-исполнителем»…

А далее – еще лучше…

На второй, на правой полосе, в подвале, в самом низу, – два откровенных снимка, на которых Агаша буквально висит на Мирском, прижимаясь своей стройненькой фигуркой к его жирному, явно нуждающемуся в липосакции пузу.

«Когда молодые со свадьбы отбыли в Шереметьево, где их ждал чартер на Таиланд, ведущие свадебного шоу Фролова и Мирский отправились праздновать свои многотысячные гонорары в «Сад Эрмитаж», где сорвали аплодисменты за медленный эротический танец»…

Да-а-а.

Дюрыгин имеет все основания негодовать. У него есть все объяснимые резоны быть в бешенстве.

Его Агаша, еще не сделав ни одного шага на реальном телевизионном поприще, уже начинает болтать лишнее газетчикам… и… и…

И вот тут-то Дюрыгин себя поймал на том, что есть еще и вторая сторона его состояния, вторая, не оправданная профессиональной составляющей, а идущая уже от ущемленного мужского самолюбия.

Как? Как она могла, еще не успев опериться, как она могла заводить роман? И не с ним, не с папой своим духовным, который вложился в нее, который создал ее из праха, из грязи ее создал, а с каким-то жиртрестом, с какой-то никчемной пустышкой – с пустобрехом Мирским с модного балабольского радио!

Вот, вот он – второй корень больного зуба.

Не профессиональное негодование, а обычная мужская ревность, что не с ним она ночку ту провела, не к нему прижималась, не его гладила по лицу.

Это что?

Валерий Дюрыгин вроде бы как влюбился в Агашу, что ли?

Это Людмила виновата, его бывшая спортсменка-пловчиха. Это она ему наколдовала.

Так бывает: кто-то скажет, мол, чего не обращаешь внимания, рядом с тобой такая красота обитает? Вот она тогда в баре и спросила его: спит ли он со своей протежейкой?

А он до этого ее вопроса и в мыслях такого не имел. А спросила – он и приглядываться к Агаше по-новому стал.

А что?

Может, и права Людмила?

Может, оно к тому и идет?

Агаша была готова броситься с останкинской башни вниз головой. Разговор у них с Дюрыгиным крепко-серьезный получился, душедробительный. Разрыв-душа разговор вышел. Такой, что слезы ручьем, как у клоунов на арене, когда у них слезы двумя струйками брызгают из трубочек, подведенных за ушами к глазам. Клоун жмет клизмочку в кармане, и две струи вырываются из трубок. А у Агаши слезы без трубочек и без клизмы естественным образом брызгали из глаз.

Слезы от страха. Слезы от стыда. Слезы от жалости. Страху дяденька Дюрыгин на нее нагнал самого-самого!

– Ты что о себе возомнила? – орал он. – Ты подумала, что ты уже совершенно самостоятельная, что ты, едва родившись, уже можешь сама в этом мире решать, что можно и чего нельзя?

Для разноса, для выяснения отношений, для того, чтобы сильнее запугать и придать этому трудному разговору максимум официальной строгости и значимости, он специально вызвал ее в Останкино и специально попросил Олечку, чтобы предоставила для разговора кабинет шефа, покуда Миша был в Италии на биеналле.

Дюрыгин сидел в качающемся кресле шефа, а она стояла посреди кабинета.

Пусть почувствует всю свою ничтожность и малость.

– Ты понимаешь, что ты своим глупым и несогласованным со мной поведением можешь порушить планы и перспективы нашего шоу-бизнеса?

Агашины высокие шпильки-каблучки неустойчиво утопали в дорогом мягком персидском ковре. Она то и дело теряла равновесие и вздрагивала, качаясь.

А он орал и шипел на нее:

– Что ты о себе такого надумала?! Ты уже себя великой актрисой возомнила, вроде Ирмы Вальберс или Анны Лиске? Почему ты себе позволяешь откровенный «чес» в виде этих халтур на свадьбах? Кто тебе это разрешил? Ты думаешь, эти свадьбы тебе за твой талант обламываются? Неужели ты не понимаешь, что это я! Я тебя раскрутил, и это мне, а не тебе решать, работать тебе на этих свадьбах или нет! Ты моя вещь, ты понимаешь это, дурья твоя башка? Я тебя создал, и это значит – ты мой инструмент, потому что это я в тебя вложился, это я тебя научил, это я тебя раскрутил. И это значит, что мне решать, а не какому-то там Мирскому – работать тебе на свадьбах или нет, «чесать» или нет…