— Ты что пишешь?

— Отчеты.

— Из вытрезвителя?

— Да.

Тихонько заглядываю ей через плечо. Опрятные строки об испитых душах. Похмелья выстроены в слова. Текст. Люди, которым хочется поставить точку после каждой минуты. А следующую начать с большой буквы. Смотрю на часы. 17:35:21, 22, 23, 24, 25… Каждая секунда — цифра. Каждая секунда — цифра, и где-то кто-то записывает их на бумагу. Где-то на свете какой-то лысый уродец мечет заметки на бумагу. Сорри. Я не стану читать. Отхожу к окну. Снегопад. Где-то кто-то выстраивает все эти белые точки на черном экране компьютера. Жесткий господень диск. Что бы ты ни делал. Все забито в компьютер. Забито, но не забыто. Сохранено. Видеотека времени. Подхожу к стулу. Сажусь. Сигарета. Ноги на стол. Хочется что-нибудь сказать, чтобы Лолла прекратила это занятие. Чтобы она повернулась.

— Как ты думаешь, Папа Римский когда-нибудь кончал?

— А?

— Как ты думаешь, Папа Римский когда-нибудь кончал?

— Конечно.

— А как? Разве он занимался этим делом?

Она не отвечает. Лоллина спина. Сторона «Б». На той стороне — старый хит. Бред. Он наверняка никогда этим не занимался. Представляю себе, какой у него… Сейчас до меня дошло, что я весь день думал о папском члене. Не могу от него отделаться. Святой поляк Вой-Тела весь в белых ангельских волосах. Как он поступает, когда у него эрекция? Нет, он никогда не кончал. Иначе он не был бы Папой. Он никогда не извергал из себя семя. Поэтому он и святой. У него даже брали анализы, чтобы проверить, точно ли святой. И нашли пожелтевшую сперму семидесятилетней давности, еще из отроческих лет в Польше, первую порцию, она все еще была на месте. Он ее берег, маленький блондинчик Кароль, в то время как я растрачивал свою на всяких собак. Хотя нет. Она же вырабатывается постоянно. И накапливается. Он налит спермой семидесятилетней давности. Святой, до краев налитый баллон со спермой. Сперма. Всегда напоминала мне шампунь. Помогает содержать душу в чистоте, если не расходовать попусту. Семяизвержение. В этом есть что-то от извержения вулкана. Человек на девяносто процентов состоит из воды.

Папа на девяносто процентов состоит из семени. Оттого он так прекрасен, с такой белой мягкой кожей. Пробую еще раз. Еще раз развернуть Лоллу:

— А как ты думаешь, как он поступает, когда у него эрекция?

— Не знаю. Наверно, у него все в руке Божьей.

Лоллипоп. Ты классная. Марадонна. И Шилтон не смог ответить. Рука Божья. Мехико-86 [219] . Лолла. Ты была как открытая вена. Откровение. Откровянение. Но не кровь, а сок из пизды. Единственная религия, которую я нашел для себя. Сидеть на плетеном стуле и смотреть на Оли с девушкой. Это было откровение. Религиозный опыт. Смотреть, как человеки порются. Самое прекрасное, что я видел. Божественное. Секс. Десять пальцев воздеты к Богу, плюс один добавочный. Порнофильмы: библейские сюжеты. Помню кабинку в Лондоне. Я — наедине со своим. В ожидании чуда. В ожидании того, что она спустится с экрана и возьмет в рот облачную облатку. Мельтешение кадров на экране, у входа в пещеру. В конце туннеля — свет, и ты — как житель пещерного века, глядишь из-под своих пещерных век в кромешную тьму, со всеми своими комплексами, пялишься во все гляделки, как доисторический кобель, и в каждом кадре — откровение, иконы, кончающие женщины, говорящие языками, и женщины на коленях с перманентными нимбами перед распятыми мужчинами, рты полны их восставшей плоти, и они стонут: «Oh God! Oh God!» [220] Помню кабинку в Лондоне. И кабинки в лондонских церквях. Исповедальни напоминали секс-кабины.

Хотя… В чем-то я против секса. Где-то далеко позади — так что звон едва слышен, — где-то далеко в глубине затылка мозг бьет во все колокола о том, что секс — это плохо, грубо, неприлично и что свой причиндал надо заключить в клетку и выпускать на прогулку только в целлофане. Не разбрызгивать из него на оранжевый пластик и телеэкраны. Даже я… Даже в меня Папа впустил свои когти. На моем плече — какая-то исто-католическая лапа, которая медленно тянется, выползает из длинного-предлинного — длиной в две тысячи лет — туннеля, в котором уже давно нет света. Рука Папы: мягкая, осторожная, налитая спермой. На моем плече. Но я хотя бы могу утешить его тем, что мы с Лоллой не предохранялись во время нашего грехопадения. Ведь Папа против противозачаточных средств. Что, впрочем, легко понять. Иначе бы он не родился. Если б его родители резвились иод покровом науки. Единственное, что держит меня на плаву, — надежда на удачный минет.

— Да, кстати: поздравляю тебя.

— С чем?

— С обручением. Поздравляю с обручением.

— С каким обручением?

— Ну, вы же с мамой обручились?

Ага. Подействовало. Мне удалось изобразить из себя более запущенный случай, чем Сигурд Фафнир Фридйоунссон, бывший плотник, который пропил предприятие и машину, изнасиловал жену и детей молотком и кончил на какой-то карте в «Хилтоне» в Амстердаме с голландским шестидюймовым пестиком в заднице. Она наконец поднимает глаза от своего отчета и смотрит на меня. Я меняю тон. Спокойно говорю:

— Поздравляю с мамой.

— Да… Она тебе сказала?

— Сказала. Точнее, я все сказал за нее. Я дал ей сексуальный ориентир.

— Да. Она сказала, что ты молодец. Что ты помог ей найти выход из положения.

— Она-то из положения вышла. А кое-кто другой, напротив, оказался в положении.

— Ты хочешь сказать, для тебя это тяжело?

— Нет. Я об Эльсе. Она в положении. Беременна.

— Да. Мне говорили. И кто она…

— Эльса — медсестра. Она заботится о здоровье населения.

— Ты так говоришь, что можно подумать, что это не стоит обсуждения…

Любезная моя лесбиянка! Ты спишь с женщинами. В убежище от грозящих разящих мужских членов, набухших бедами и опасностями. Спи спокойно. В чужих объятиях. На низком ложе вдалеке от продолжения мужчины, от коловращения жизни, мягко играйте телами друг друга, под зонтом, защищающим вас от обрушивающихся вниз капель спермы, с лоном и чревом, залатанными во избежание беременности. Зеленые земли в безбрежных морях. Влюбленные девы в бесхлинных полях. Две телицы на лугу сплетаются тельцами вдали от всех тельцов, вымена сося, языки жуя, из сосцов уста наполняя, — мягкие влажные нежности в промежности, — и кончая в одно и то же время. МУ! My за му, копыто за копыто, хвост за хвост. Нега ради неги. Грудь ради груди. Незатраханная страсть. Любовь ради любви. Сплетайтесь же под одеялом, объятия милых дам!.. А может, никому и не дам… Двое ножн в любовной игре вдали от всех мечей. В то время как мы — немощные мужчины — проводим свои дни в неравной бар-рьбе с собственным оружием и дрожащей рукой выжимаем капли жизни из застывшего паршивца. А карманы полны презервативов годичной давности. Пока мы бьем стаканы и бьемся головой о ступени и стены, нам дают по рогам, по всем порогам, нас складывают в кучу трупов с острием человека в заднице, ветром в карманах и табаком в душе. Вперед, мужуки, мы-жуки!

— Почему же, стоит. Только осуждения.

— В каком смысле?

Осуждаю я чрево твое, женщина. Холодна кровь, по пещере твоей струящаяся, праздно висят там яйцеклетки, пусты стаканы в баре, и несть очей в углу; незажженными стоят там свечи во веки веков, они же истекают похотью. Никогда не вспыхнет здесь искра, никогда — жизнь. Не войдет сюда луч длинный и тонкий. Ничто не войдет, ничто не выйдет. Помещение, куда ничего не помещают, обертка не из-под чего, оболочка вокруг самой себя; не горит костер твой, не идет чад, несть у тебя чада. Не бьется сердце во чреве твоем. Никто не выползет вон босиком. Ты, жена, — осужена! Однополо делишь ты ложе с сестрой, с матерью. Соития твои рукоблудию подобны. Совокупления — совокупное самолюбие.