— Да, точно. Когда прекращают выплачивать алименты?

— Их платят до шестнадцати лет.

— Как раз до тех пор, пока не начинают выплачивать пособие по безработице. Как у них все четко рассчитано. Отлаженная система, нечего сказать.

— А если тебе самому придется платить алименты?

Ага, вот оно. Спок! У меня в голове зловещая музыка, как в кино.

— Я? А почему?

— Кто знает, вдруг какая-нибудь девушка от тебя ждет ребенка?

— Ну? А ты почем знаешь?

Молчание. Лолла смотрит на маму. Мама смотрит на меня. Я — на Лоллу. Лолла — на меня. Вот такие у нас смотрины.

— Я недавно к зубному ходила, — говорит Лолла.

— Ах, вот оно что, — говорю я.

— Ты нам ничего не хочешь сказать? — спрашивает Лолла и, словно для того, чтобы подчеркнуть серьезность, лениво тянется за бумагой для самокрутки.

Я наблюдаю, как она вытаскивает бумажку из пачки, и не знаю, что ей сказать, и сказать ли, но тут звонит телефон, как раз в нужный момент, и я бросаю взгляд на маму, а потом мама встает из-за стола. Как будто она даже рада уйти: из-за этих разговоров, а может, из-за того, что ее беременная жена собирается закурить.

— Вот… Давай, я тебе фильтр дам. Так будет лучше… Для ребенка.

— Нет, ничего, спасибо.

После февральских событий Лолла распорядилась, чтоб ее отвезли в какую-то долину на Западных фьордах и промартовалась там до апреля. Какой-то филиал вытрезвителя. Когда она вернулась обратно, на ней уже был целый мешок. Она сворачивает самокрутку. Ловко. И облизывает. Как высокоразвитая кенгуру. Я подношу ей зажигалку. Слышу, как мама в прихожей в телефон: «Ой, правда?» После первой затяжки:

— Ну, Хлин…

— Олёв.

— Холмфрид…

— Что с ней?

— Палли Нильсов мне сказал, что она беременна… от тебя.

— От меня?

— Да. А ты не знал? Для тебя это новость?

— Нет, нет… Это просто у нее какая-то истерия.

— ИСТЕРИЯ?

— Да.

— По-твоему, это ИСТЕРИЯ, если она беременна, уже на пятом месяце!

— Тогда было бы заметно. Ты же у нас сама на пятом… живот.

— Так… значит, по ней незаметно?

— Нет. Просто пузырик.

— Мужчины видят только то, что хотят.

— А женщины получают, что хотят? — говорю я и собираюсь посмотреть на самокрутку в ее руке, но она уже быстро поднесла ее к губам, и мой взгляд так и остается на ее животе.

Лолла перестает затягиваться и быстро говорит:

— ЭТО еще что?

Мама вешает трубку, и мы молчим до тех пор, пока мама не входит в кухню. Сейчас она просто глина, а брега нет. Лицо такое, что хочется спросить: «Что?» Этот вопрос берет на себя Лолла.

— Эльса. У нее был выкидыш.

Таблетка Магги. Вака. Рождество, и видео «Baby Lotion». Я и Тупик. Я и таблетка. Я. Таблетка. Пуля. Обе служат одной и той же цели. Белая и черная — а размер тот же самый. Самый. Сам. Сэм. Сэмми. Сэмми Дэвис-младший. Дин Мартин. Сейчас оба чокаются в темном баре. Черт бы меня побрал! Пули я заслуживаю таблетку проглотить самому. Противозачаточный / фронт я сам прорвал, / а теперь бросаю жизнь /смерти я в оскал. Сестра моя Эльса! Родимая! Ты никого не родишь! И… Пуля, планета, форма та же, размер разный. И обе… Метеорит, летящий мне в голову. Да. Мы живем на пуле, которая летит сквозь космическое пространство, пропорции те же: Солнце — голова, а Земля — маленькая пулька, только Солнце сказало: «What a waste» [234] (Солнце говорит по-английски), и попросила ее «not to bother, you can't kill me» [235] , и пуля была навечно осуждена кружиться вокруг Солнца, как муха вокруг лампочки. Иногда ее жужжание можно услышать, если долго стоять в одиночестве перед видеопрокатом вечером, когда оттуда все ушли, когда спал аж-жиотаж-ж-ж… Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж… Семь миллионов «ж-ж-ж» жужжат хором, это души ж-ж-живущих, устремившие глаза к «небесной тверди», как говорится, но при этом з-з-забывается, что дальше начинается космос, в котором никаких бож-жественных сил нет, одно ж-ж-жуж-ж-жание, когда они прорываются сквозь атмосферу, семь миллионов душ за день: хлопанье земных крыльев, космические мухи жужжат вокруг Солнца, и что их ждет — души, на которых написано: Сэм Дэвис-младший, Дин Мартин, и дедушка, и Йоун Пауль, и Николь Браун (ц. 90 000) и пятимесячный нерожденный мальчик?

Мы все живем на пуле, на дробинке, которой однажды выстрелили из ружья, — пиф-паф, и просто пытаемся на ней удержаться, просто висим на ней, вместе с Ларри Хагменом и всем прочим…

Я мертвой хваткой вцепился в сигарету и пытаюсь держать голову — неподвижно держать, чтобы пуля, кружащая вокруг нее, не впечаталась мне в лоб. Мама садится. Когда?

— …сегодня утром. Это был Магги. Он сейчас у нее.

А я собирался выступить под фонограмму барабанного боя на конфирмации и торжественно открыть маленькую противозачаточную жемчужину: в ожерелье — для нее, в перстне — для него. Племянник, племянница, ты ничем не стал, только маленьким кровавым комком. А я сам бездарно скомкал свою кровинку… Вот так… Милый племянник! Но тебе хотя бы не придется пользоваться зубной нитью. Как работает мозг? Роджер Уиттакер [236] .

В подвале, в музее, я отыскиваю вышеупомянутую таблетку и проглатываю ее, не запивая. Как будто таким образом кончаю с собой.

В туалете в «К-баре» я кладу в рот оранжевую таблетку и проглатываю, не запивая. Как будто таким образом кончаю с собой.

Выхожу из туалета и сажусь. Трёст улыбается мне эдакой улыбкой однополчанина, будто мы — солдаты одного полка в каком-нибудь вертолете высоко над Вьетнамом, зеленошлемные, в полном снаряжении с парашютами за спиной, и ждем, когда нас вытолкнут вон. Мы молчим, только изредка поглядываем друг на друга. Ждем. В динамиках Oasis все еще пытается пробиться сквозь «Wonderwall». Потом — «Run DMC» и Aerosmith с песней «Walk this way» [237] . Вдруг меня схватили за воротник. Вслед за кулаками — лицо. По-моему, оно принадлежит Эллерту, brother of [238] Хофи:

— Ты чего здесь делаешь?!

Судя по дикции, стаканов семь точно…

— Я…

— Какого хрена ты вообще сюда приперся? Что тебе, дома не сидится?

— Да там стремно. Папа твой все время заглядывает, отдохнуть спокойно не дает…

С его стороны небольшой напряг со словами. На заднем плане я усматриваю бьюти Бриндис. Она медленно подтягивается к Эллерту с сигаретой и говорит:

— Лерти! Не надо!

Он:

— Ты что себе позволяешь, а?! Что это за выходки!

— А я никуда не выходил. Он сам вошел.