Лаоклейн улыбнулся:

— Скажи мне тогда, только правдиво, свое мнение о Гавине Макамлейде.

— Если он таков, как говорят его действия, то он верен Шотландии и королю Джеймсу. И если слухи верны, он накопил богатство, не имея прежде ничего.

— Твое мнение, — настаивал Лаоклейн.

Леди Ардит вздохнула:

— Он производит благоприятное впечатление на меня. Но никогда не говори своей дочери, что я так сказала. В нем чувствуется сила и честь. И хотя это не следует обсуждать по многим причинам, Олбани доверяет ему. А это говорит о многом. Его состояние будет увеличиваться, но будет ли все это подходящим для дочери графа, еще нужно будет посмотреть.

Брови Лаоклейна приподнялись, понимая подтекст сказанного.

— Не суди меня по Ангусу и Аррану, — предупредил он, называя двух наиболее могущественных графов Шотландии. — Для будущего нужно больше, чем власть и богатство.

Кривая улыбка сопровождалась недоверчивым взглядом женщины, а двумя днями позже Лаоклейн увидел такое же сомнение в глазах Олбани.

Однако в отличие от леди Ардит Олбани был откровенно рад приветствовать графа Атдаира и Галлхиела.

— Какое счастье иметь рядом честного и верного человека, — заметил он.

— Верного кому? — заметил Лаоклейн с сардонической улыбкой.

— Шотландии, конечно, и королю Джеймсу, а пока и этому регентству.

— Клянусь Богом, Шотландия могла бы править и сама, и ей не нужно, чтобы за ней присматривали Франция и французский регент. — Его злость прошла. — К несчастью, у нас слишком много тех, кто из-за собственной жадности не видит собственной выгоды.

Олбани пожал плечами, опускаясь в роскошное кресло. Он поднял кубок, стоявший на столике, и кивнул Лаоклейну сделать то же самое.

— Я не уверен, — медленно произнес он, — но похоже, что некоторыми из наших представителей знати движет скорее скука, а не жадность. Они, подобно овцам, переходят от одного хозяина к другому, не питая преданности ни к одному из них.

Это было очень проницательное замечание, с которым Лаоклейн не мог не согласиться.

— По крайней мере, Маргарита оказывает вам свою поддержку. — Он старался проверить и определить положение дел, ведь он слишком долго не был при дворе.

— Пока. Я оказался наименьшим из трех зол. Граф Ангус оказался далеко не идеальным мужем, да и Палата лордов со дня на день может выйти из доверия.

Лаоклейн расслабился, уверенный теперь, что Олбани сосредоточит свою бдительность в этом направлении. Маргарита прекрасно доказала, что она все еще была женщиной Генриха. Ее единственной заветной мечтой было стремление соединить две страны под одним правлением — сына. Однако чтобы добиться этого, сначала нужно было объединить их под правлением Генриха, о чем в Северной Шотландии даже не желали слышать.

— Итак, — задумчиво произнес он, подбираясь к причине своей поездки, — расскажите мне об этом германском рыцаре, чьи способности вы думаете использовать.

Пока Олбани говорил, Лаоклейн мучительно обдумывал, как ему поступить с вполне определенной реакцией Дары, ведь его мнение о Гавине Макамлейде осталось неизменным с тех пор, как он сам составил его.

Чарен располагался на берегу Ривер-Клайд к югу от Глазго и внушительного замка Ботсвела, родового поместья Хепбурна, графа Ботсвела. Хотя Гавин собирался однажды стать таким же могущественным, как этот лорд, он не ощущал зависти к землям Ботсвела или его владению. Его привлекал только Галлхиел и Северная Шотландия. А сейчас он хотел иметь и Чарен, и не только потому, что он добьется милостей Олбани, захватив его, он стремился получить его для самого себя.

Это была небольшая симпатичная крепость с одной-единственной башней, грациозно возвышавшейся над массивной квадратной каменной стеной. Она была старой, ее стены были отполированы за многие десятилетия дождем и ветром. Окружающие земли, хотя и опустевшие сейчас, зимой, были плодородными, если судить по состоянию хозяйств, разбросанных вокруг замка.

Гавин печально подумал, как будут выглядеть эти гордые стены, когда его пушка сделает свое дело, если не удастся убедить нынешнего владельца замка сдаться.

То, что Гавин добьется успеха, не вызывало никакого сомнения. Количество его людей превосходило число оборонявшихся примерно раза в три, если не больше. Он не имел ни малейшего желания разрушать замок, но если придется, он это сделает, а потом восстановит его из тех же самых камней. Он также не хотел порабощать этих людей и причинять им вред, потому что скоро это будут его люди. Понимание этого заставляло его обдумать, как нанести минимальный ущерб и в то же время добиться успеха в атаке замка.