Подписано это было, разумеется, Ваней Семенных — чёрт возьми, он нам не понравился с самого начала, но такого мы даже от него не ожидали. Это нечто вообще выходило за рамки нашего восприятия реальности — есть веши, прекрасные в своей первородной подлости. Если существуют в мире отрицательные идеалы, свободные от критики именно в силу своей идеальности, то один из них как раз лежал в данный момент на моём столе. Мы все пялились в него, округлив глаза, и Илонины сисечки так же округло провисали прямо над моим правым ухом, мешая сосредоточиться.

С этой Илоной всё склеилось как-то странно, что ли. Она была тем, чем и должна быть нормальная секретарша — видной девчонкой из провинции (не тульско-рязанского типа — из какой-то большой, замиллионной провинции типа Ё-бурга или Нижнего), готовящейся защищать диплом в среднестатистическом столичном вузе и начинающей подыскивать себе стартовую площадку для карьеры. В первые же несколько дней мы популярно объяснили ей, что в этом плане «Лауда-Тур» — последняя строчка во всемирном рейтинге стартовых площадок, но она всё равно осталась и сваливать от нас не собиралась.

— Потому что с вами весело, — призналась она как-то раз. — Вы не похожи на других НАЧАЛЬНИКОВ.

Это, конечно, льстило нашему самолюбию вдвойне: нас не только назвали начальниками, но и обозначили нашу непохожесть на коллег по статусу (Чикатило даже пару дней тренировал новый покровительственный взгляд, пока это ему не остое…енило). Но, с другой стороны, в этой самой непохожести и таились основные камни. За всё время, что мы выписывали Илону на тусовки, вечеринки и в «Красные столы» (а мы постоянно выписывали Илону на тусовки, вечеринки и в «Красные столы»), никто из нас ни разу не предпринял хоть сколько-нибудь серьёзных попыток телесного контакта. Это удивляло нас, но больше всего это удивляло саму Илону.

Не то чтобы она была однозначной блядью и мечтала как можно быстрее учинить перепих с НАЧАЛЬНИКАМИ. Просто отсутствие сексуального интереса с нашей стороны было таким однозначным, что становилось обидным. Это шло вразрез с её представлениями о собственных возможностях. Тем более что всё обычно начиналось стандартно для таких отношений. Все эти приглашения на чашечку водки в кабак, все наши «чтотыделаешьсегоднявечером». Даже то первое собеседование, когда наши взгляды сами собой сползали с её лица ниже и ниже по телу — всё это соответствовало поведенческим стереотипам начальников, собирающихся устроить средней примитивности секс с секретаршей. Но как раз после этого и начинались эти самые камни, баррикады, барьеры: продолжать мы почему-то не могли. Что-то нам мешало, какой-то долбаный скрытый комплекс — наверное, комплекс не втянувшихся молодых начальников. Или комплекс ложной непохожести, я не знаю.

— …Боже мой! Мы должны это оставить на память! — восторженно выдохнул я.

— Мать твою! — вторил Чикатило. — Вы посмотрите на этого Ваню! Он фиксировал все даты, вы представляете?! Этот мудак записывал даты. Нет, это просто не укладывается в моей голове.

Чикатило засунул донос в факсовый аппарат и сделал копию на память. Я сложил её вчетверо и засунул в задний карман в меру измятых офисных брюк со следами стрелок.

Оригинал мы положили на стол Стриженова. Мы знали, что для проформы он устроит нам мини-взъё…ку, но на деле будет смеяться над писулькой — как мы, только в себя, чтобы не сокращать дистанцию, которой и так уже практически не было. А ещё мы знали, что Стриженов определенно презирает Ваню — почти так же, как евреев и голубых. И после этого доноса начнет презирать ещё определеннее.

Потом мы долго смотрели телевизор, ходили по офису (в основном мы с Чикатилой — по понятным причинам), шире раскрывали окна и по пояс высовывались в мегаполис. Он приятно обдавал нас жарой и выхлопными газами, и где-то в его недрах опять ставили «Modern Talking», с которым в тот день явно был какой-то перебор.

В четыре часа я начал переодеваться — в тот день была моя очередь сваливать с работы раньше времени. Илона, как обычно, почти стыдливо отвернулась — она всё никак не могла привыкнуть, что начальники не стремаются раздеваться при ней до трусов в условиях, отличающихся от стандартно-постельных. Трогательно, как наивный фильм для тинейджеров, и вместе с тем парадоксально, как любая иллюстрация странностей женского менталитета.

Я воткнул в уши кольца и попрощался. Чикатило успел выкрикнуть, что, если у меня из-за трамала ничего не получится, или если у Насти будут праздники, или если мы вдруг разругаемся, он сегодня до упора будет в «Красных столах». Как будто я и сам этого не знал.

…Мы вышли из «Би Би Кинга» около девяти эй эм, немного сверх меры накачанные тёмным «Гин-несом» и романтикой, бонусом прилагающейся ко всем этим музыкальным автоматам, фотографиями гениальных негров на стенах и красным передком от штатовского дорожного дредноута на входе. Я жил тогда не очень далеко от «Кинга», в семи минутах езды и в сорока минутах медленного и приятного пешего пути под руку с девчонкой. Ясное дело, мы выбрали второе.

Я купил в ларьке «Арбатского» красного. После того как ты кормил пассию дорогими сандвичами и накачивал продвинутыми напитками в «Би Би», можно себе позволить и милый сердцу вариант «из горла на ходу», что даже не лишено изящества. Пальцем протолкнув пробку внутрь бутылки, я повёл Настю тёмными аллеями конского выгула, аппендиксом приросшего к Уголку Дурова.

— Хорошо, что с нами нет Чикатилы, — вдруг выдала на монитор моя любовь. — Знаешь, без него как-то легче дышится.

— Ты серьёзно? — Я чего-то не понимал: мне всегда казалось, что они прекрасно ладят, находят общий язык, да с Чикатилой же все находили общий язык, кроме персонажей типа стукача Семенных. — А… я думал, ты нормально к нему относишься.