Я сидел и размышлял об этом самом отсутствии цвета, ломал голову, как вдруг в офис вбежал взмыленный Стручков. Он сделал это не инкогнито, не таинственно и по-шпионски, как обычно — он вбежал совершенно легально. Мне даже показалось, что наконец-то он чувствует себя в своей стихии — агент секретной службы Ея Величества, одержавший мини-победу в борьбе со всемирным злом. Что это было за зло — пока не читалось, но выражение этой самой победы уже застыло в стручковских добрых синих глазках. Как бы заранее.

Прямо от входа он сделал отмашку Чикатиле, и тот вскочил со своего места так, как будто уже давно ждал сигнала. У меня сложилось впечатление, что я опять чего-то не знаю. Что меня не ввели в курс. Ясное дело, я встал и предложил помощь.

— Так, вот ключ от подсобки! — крикнул Стручков, отцепляя маленький серебристый ключик от огромной связки и на ходу кидая его мне. Я удивился тому, как безошибочно он отыскал его среди огромного вороха точно таких же железок. Наверное, он по ночам вертел их у себя перед лицом и запоминал, какая откуда. Заучивал наизусть, как таблицу умножения. Видимо, ему было совсем нечем заняться в свободное от работы время. Лучше бы он в такие минуты мыл голову, честное слово.

— А что мне там взять? — бросил я ему вдогонку.

Он обернулся и посмотрел на меня как на идиота, который не понимает очевидных вещей. Потом он, видимо, сообразил, что я могу быть не в курсе его раскладов, что я не служил в органах и у меня нет нюха на глобальное зло.

— Значит, берёшь ведро, — сказал он, — заполняешь водой, и — к Джорджу.

Потом он развернулся на сто восемьдесят и тигровыми прыжками продолжил свой путь. Хорошо, что развернулся. Потому что у меня начались смеховые спазмы. Я знал, что Чикатило всегда добивается того, чего хочет, но никогда не думал, что ради этого он сможет поджечь кабинет Джорджа.

Давясь от смеха, я доковылял с ведром до уже открытой двери, вокруг которой полукругом стояли озадаченные клерки. В нескольких метрах за порогом грозно возвышался Стручков. В его руках был зажат бычок, истлевший до фильтра, а васильковые глазки, словно мировой экстремизм, излучали скрытую угрозу. Воды уже не требовалось — очаг возгорания был ликвидирован. Его банально затоптали, и Чикатило с хитрым видом наметал горстку пепла на миниатюрный совок.

— Кто из вас не тушит сигареты в курилке? — вещал Стручков голосом Левитана, а клерки, поджав хвосты, молча хлопали глазами. Они напоминали неровный строй пленных румын.

— Я всё равно выясню, чей это окурок, — продолжал сгущать тучи Стручков. — Я этого так не оставлю. Из-за того, что кто-то пренебрег правилами противопожарной безопасности, вы чуть не сожгли кабинет начальника. Не там бросили окурок — и всё, он покатился в щель, понимаете? А у Джорджа на полу лежала бумага. Бумага, понимаете? Один из самых легковоспламеняющихся материалов. С детства вам долбят, что только так и происходят пожары. Из-за халатности, безалаберности и разгильдяйства, понимаете? Мало того, что затушить сигарету как следует не могут, так ещё и бросают её неизвестно куда. Специально же поставили для вас банку с водой. Понимаете? Что, неужели так трудно? И все ведь знают, что прямо возле курилки — кабинет начальства. Не кого-нибудь, а Начальства!

Если и можно как-либо выделить в устной речи заглавную букву, то Стручков тогда сделал именно это. Чикатило на цыпочках подошёл к нему сзади и помахал веником за его плечами, имитируя очистку от перхоти. Клерки чувствовали себя так скованно, что никто даже не улыбнулся. Кроме меня, разумеется.

— Очень смешно! — выкрикнул Стручков. — Тебе смешно, да? Вы посмотрите на него, ему смешно! А вот если бы не этот человек, — он повернулся к Чикатиле, — иди сюда… Если бы не он, — продолжал он, приобнимая Чика за плечо и крутя его туда-сюда перед строем, — то мы бы сейчас уже горели, понимаете? Всем офисом. Хорошо, что есть ещё люди, которые не теряют бдительности. Даже среди всего этого бедлама… Люди, которые не боятся позвонить куда надо, когда чувствуют запах гари…

Я не выдержал и засмеялся снова. Картина была просто колоритнейшей. Участковый мусор дядя Стёпа, перед строем зевак пожимающий руку юному другу милиции, который вовремя донёс на распоясавшихся расхитителей социалистической собственности. «Молодец, сынок». Очередная мазня совдеповского художника из учебника по русской литературе. Это выглядело таким бредом и маразмом, что мне пришлось развернуться и уйти в толчок, сливать воду. Иначе меня уволили бы с работы.

Когда Чик с довольным видом сел за свой стол, я снял трубку и набрал три цифры его внутреннего номера. Хотя по одной его сержантской роже можно было понять, что мы попали в точку.

— Я так понял, Байрон укатил-таки в пятый парк? — спросил я.

— Да нет, он-то в порядке, — ответил Чик весело.

— А почему у тебя тогда такое довольное табло?

— Во-первых, согласись: я здорово оживил серые будни. Я разрядил обстановку, правда? А во-вторых, пойдёмте-ка покурим, батенька. Только давайте с вами сразу договоримся: бычкуем строго в консервную банку. А то ходят тут всякие, а ты потом гори из-за них, как в аду.

В курилке (в которую, как в Рим, рано или поздно приводили все пути, все кривые и траектории наших передвижений по офису «Спрейтона») Чикатило улыбался, как выпускник-отличник школы менеджеров.