— Он там стоял, представлял меня строю, а потом всех отчислил на х…, угрожая расследованием. А мне предложил отведать водчонки из Джорджева кувшина. Ну, я-то, разумеется, отказался. А он сам… блядь… — Чик начал заливисто ржать, и этз мешало ему продолжать рассказ. Хотя о чём там было ещё рассказывать, всё и так было ясно.

— Он хапнул чуть ли не целый стакан! Он сказал, что переволновался. Что его напрягла вся эта экстренная ситуация. Что годы уже не те и нервишки пошаливают. И выжрал залпом почти целый стакан, представляешь?

— А где он сейчас?

— А хрен его знает. Через час пойдём и поищем.

Сейчас мне показалось бы, что Чик выглядел тогда убого — двадцатишестилетний лузер, занимающийся подмешиванием пятого паркопана в начальничью водку. Сейчас всем бы так показалось. Вопрос в том, что принимать за истину.

В последнее время мне всё чаще кажется, что истины нет вообще. Что для каждого возраста она своя. Что прав как старик, который считает, что включать музыку в два часа ночи — великий грех, так и недоразвитый в половом отношении тин, который уверен, что только так и надо поступать по жизни. В мои тогдашние двадцать два года истина была одна: Чикатило был крутым, он был просто до безобразия крутым, когда устроил весь этот цирк с пожаром. А значит, так оно и было на самом деле. В каком бы убогом свете всё это ни выглядело сейчас, с высоты прожитых лет — ненавижу это словосочетание… Потому что тогда я был лучше, чем сейчас. И, наверное, имел больше прав судить об истинном положении вещей.

…Мы просидели каждый за своим компьютером ровно час, перманентно поглядывая на часы в правом нижнем углу экрана, а потом пошли на экскурсию по офису — искать Стручкова. Это было непросто — весь офис состоял из нескольких этажей, там было много коридоров, комнат, подсобок и прочих помещений. В течение дня Стручков сторожевым крейсером курсировал поочерёдно по каждому из них и вынюхивал происки врагов. Но в тот раз мы его так и не нашли.

Уже в самом конце, устав от бесплодных поисков, Чик придумал какой-то предлог, и мы напрямую спросили у охранника, где нам можно найти А. П. Тот озадаченно сказал, что Стручков внезапно почувствовал себя плохо и уехал домой. В его голосе чувствовалась недетская озабоченность судьбой батяни-комбата, родного отца всех охранников мира. Он даже сказал нам, что, судя по всему, у Александ-Петровича разболелись глаза. Потому что глаза у него были какие-то странные. Это было свыше наших сил, и мы, уткнувшись мордами в рукава, выскочили вон.

Наверное, охранник подумал, что мы заплакали от страха за здоровье Александра Петровича.

По офису уже дня три змеями ползали слухи. Как и все слухи, они были склизкими и потому завораживающими. Они залетали людям в правое ухо, но из левого уже не вылетали — оседали в мозгах, прочно и безвылазно. Эти слухи касались нового начальника отдела кадров, которого недавно взяли на работу. Он был великим и ужасным, как Гудвин — ни один из клерков его не видел, зато никто не сомневался в его могуществе.

Это был какой-то парень из серии молодых и энергичных. Молодые и энергичные бывают двух категорий: 1) лохи, которых нанимают в сетевой маркетинг через газету «Работа для вас», и 2) добившиеся реального успеха молодые люди, гормоны которых разыгрались настолько, что они готовы натурально свернуть горы и наворотить на их месте хрен знает что, какие-то ультрасовременные, модерновые постройки. Этот вроде как был именно таким — его даже не нужно было видеть, чтобы это понять. Мы с Чикатилой заочно его презирали, хотя последнее время: Чик постоянно нёс какую-то хипповскую околесицу о том, что все люди — братья. (Самым странным, кстати, было то, что при этом он практически прекратил курить дурь.)

Однажды утром молодой и энергичный вызвал меня в свой кабинет. До этого я бывал там только однажды — на вступительном собеседовании, которое проводил его предшественник. Мы устраивались на работу по протекции, поэтому собеседование проводилось строго в формальных целях — так, чтобы поставить где-то очередную жирную (или не очень) галочку. С тех пор этот кабинет как-то изменился, хотя всё вроде как осталось на своих местах — это объяснялось либо моими глюками, либо чистой воды метафизикой. В которую я во все времена предпочитал не лезть.

Табло Гудвина показалось мне знакомым. Поломав для приличия голову, я списал это на дежа вю.

Гудвин жестом предложил мне сесть и посмотрел на меня поверх очков. Его взгляд напомнил мне правило буравчика из школьного курса физики.

— Так, — проговорил Гудвин чётко и по буквам. — Это, значит, копирайтер.

Он смотрел на меня как-то ненормально. Он развалился в своём кресле и как две капли походил на Зеда из «Палп Фикшн» — в тот момент, когда тот смотрел на негра и Брюса Уиллиса и выбирал, кого из них будет трахать первым. Я вспомнил, что Зед плохо кончил, и это придало мне сил.

— Да. Именно так. Копирайтер, — отчеканил я, глядя ему в очки. Его очки отличались от всех остальных очков, в которые мне доводилось смотреть — очки ведь похожи на своих хозяев не меньше, чем собаки. У него были какие-то плохие, неприятные очки. Типа чихуахуа — или как там называются эти маленькие пи…дливые твари с кривыми ногами, которые умещаются в кармане, зато лают больше всех остальных пород вместе взятых.

— Не очень хороший копирайтер, — вздохнул Зед (или Гудвин — я так и не узнал, как его звали на самом деле). — Я тут наводил справки, просмотрел личное дело…