Шрифт:
– Данила. – Он улыбнулся ей очаровательной улыбкой. – Если вам так будет угодно.
– Даниель тоже красиво. – Девушка кокетливо повернулась к нему точеным профилем и занесла данные в компьютер.
– Сколько за сутки? – спросил Данила, доставая бумажник с кредитными картами и наличностью.
– Тысячу гривен.
– Это сколько в долларах?
– Двести.
Положив на стойку две хрустящие зеленые бумаги с портретом Франклина, он не забыл отметить, что эта сумма является среднемесячной украинской зарплатой. Как с такими расценками местный житель может поехать в другой город и снять номер в гостинице, оставалось загадкой. Данила поднялся на третий этаж, зашел в номер, бросил чемоданы на пол и подошел к окну, из которого открывался потрясающий вид на центральную часть города.
По проспекту проносился плотный поток машин, а по тротуару – правда, не с такой скоростью – двигался еще более плотный поток людей. В Америке столько народа реально встретить только в центре большого города, да и то по праздникам. В других местах можно легко снимать новый голливудский блокбастер на тему очередного катаклизма, случившегося после атомной войны, нашествия инопланетян или хитрого вируса, выкосившего все население под корень.
В семь утра люди едут на работу, а возвращаются только под вечер. В этом промежутке можно заснять пустынные улицы с молчаливыми домами, а отсутствие бродячих собак и кошек только усилит эффект – типа вирус никого не пожалел.
На другой стороне проспекта возвышалась серая громада иезуитского костела. Четыре сотни лет назад посланцы и слуги Ватикана, пытавшиеся утвердить идеи католицизма, решили поразить воображение верующих масштабами и великолепием храма. Но, несмотря на импозантность парадного входа, в изобилии украшенного разнообразными нишами и статуями, костел все равно напоминал мрачную крепость. Возможно, потому, что в момент строительства он находился за пределами старого города, возможно, потому, что зловещий орден иезуитов опасался уже тогда непонятной и загадочной славянской души.
Справа над крышами домов возвышалась семидесятиметровая башня Латинского собора. Заложенный в тринадцатом веке, он являлся первым форпостом католической церкви в этих землях.
В детстве Данила ходил в этот собор вместе с отцом, который был католиком и не пропускал ни одного праздника. Он до сих пор помнил запах благовоний, потемневшие от времени ряды лавок с вечно сидящими на них богобоязненными польскими старушками, полумрак сводов и непонятное волнение, которое он всегда чувствовал, находясь в этом древнем соборе. Волнение появилось после того ужасного события…
Данила тряхнул головой, отгоняя неприятное воспоминание, и пошел в душ. Постояв минут десять под упругими струями горячей воды, он побрился и разложил вещи. Чехол с костюмом и рубашками – на вешалку, остальные вещи – на полки. После этого надел темно-синие джинсы, черную рубашку и черный замшевый пиджак.
Он посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел молодой человек лет двадцати пяти. Рост – шесть футов… нет… метр восемьдесят три. Пора заново привыкать к европейским меркам. Спортивная фигура, черные, чуть вьющиеся волосы, прямой, с едва заметной горбинкой нос, твердый подбородок и пронзительные серо-зеленые глаза.
Данила медленно поднял руки с длинными ухоженными пальцами, показал своему отражению открытые ладони, затем их тыльную сторону, а затем в его руках… возник тонкий шерстяной шарф!
Данила надел его на шею, потом достал из воздуха свой бумажник и положил его во внутренний карман пиджака.
Если бы кто-то увидел в эту минуту нового постояльца гостиницы, то мог бы подумать, что он связан с потусторонними силами.
И это было недалеко от истины.
– Я вернулся, – прошептал он сам себе и вышел из номера.
Старый Львов – а в известной мере и современный – это прежде всего площадь Рынок. Именно туда и направился в первую очередь Данила, решив сначала погулять по городу, дыша свежим весенним воздухом, и лишь после этого заняться делами. В детстве площадь Рынок казалась ему большой, теперь она словно съежилась в несколько раз.
Данила вспомнил слова профессора: «Сорок пять зданий на одной только площади и все памятники архитектуры. Это же уникальный музей под открытым небом! Закрыть его полностью и превратить в эдакий заповедник – тогда к нам туристы валом хлынут, они у себя на Западе с большим уважением относятся к своей истории и архитектуре. А у нас?»
При последних словах двоюродный дядя Данилы, Виктор, знавший, чем заканчивается большинство рассуждений профессора, шикал на него и старался сменить тему. Все-таки на дворе стоял восемьдесят третий год, и в бывшем брежневском кабинете сидел Юрий Андропов, так что можно было загреметь в места не столь отдаленные за антисоветскую пропаганду. А в те годы эта формулировка трактовалась довольно широко, и из-за того, что Виктор просто слушал в очередной раз разошедшегося профессора, могло раздуться групповое дело, практически – заговор, что было бы настоящей находкой для какого-нибудь следователя, привыкшего делать показатели на антисоветских агитаторах, даже если их коварные планы были высосаны из пальца.