— Какие истории?

— Тела, выброшенные из машин, парни, застреленные в креслах у парикмахера. Но увы, все это были выдумки, глупые рассказы, и мать их ненавидела, называла грубыми. Ей нравился сериал «Она написала убийство», а не «Клан Сопрано».

Он снова пошел на кухню и поставил бутылку на стол.

— Игра, гангстеры — смех, да и только.

— Может быть, так оно кажется, но…

— Нет никакой причины для ее смерти, ясно? Никакой причины, никакой гребаной причины. Это бред, безумие, такого не должно было случиться… Не могли бы вы встать?

— Извините?

— Встаньте, — повторил Манкузи. — Пожалуйста.

Майло послушался. Манкузи зашел ему за спину и опустил кровать. Еще не закончив дела, он резко вдохнул, положил ладонь на поясницу и выпрямился.

— Диск.

Майло помог ему разобрать кровать, и мы увидели тонкий матрас и серые простыни, которые когда-то были белыми.

Манкузи попытался сесть. По его щекам тек пот.

Майло протянул руку, чтобы помочь ему.

— Нет-нет, я сам.

Мы наблюдали, как он поэтапно опускался на кровать, а потом свернулся на ней калачиком, прижав колени к груди и все еще тяжело дыша.

— Я ничего не могу вам рассказать. Я ничего не знаю.

Майло спросил его насчет родственников.

Манкузи покачал головой, сдвинув тонкий матрас:

— У мамы после меня был выкидыш, так что на этом все закончилось.

— Как насчет тетей, дядей…

— Она ни с кем не была близка.

Майло ждал.

— Никого, — помотал головой Манкузи.

— Нет никого, кто бы мог вам помочь?

— Как помочь?

— Пережить все это.

— Джин с тоником хорошо помогал раньше. Может быть, я к нему вернусь. Думаете, стоит? — Он резко рассмеялся.

Майло не ответил.

— Может, послать все к такой-то матери? — протянул Манкузи. — Есть и пить все, что захочется. Наверное, мне пора пытаться произвести на кого-то впечатление. — По щекам его опять побежали слезы. — Но кого теперь впечатлять?

Он повернулся на спину.

— Не могли бы вы дать мне таблетку алива — в шкафчике над плитой?

Я нашел бутылочку, вытряс таблетку и налил стакан воды из-под крана, но Тони сказал:

— Мне нужно две.

Когда я вернулся, он схватил таблетки из моей руки и отмахнулся от воды:

— Я глотаю их всухую, — что и продемонстрировал. — Такой у меня редкий талант… Мне нужно отдохнуть.

Он повернулся к нам спиной.

— Мы очень вам сочувствуем, — сказал Майло. — Если что-то вспомните, звоните.

Молчание.

Когда мы уже почти вышли за дверь, Манкузи сказал в пустоту:

— Мама всегда ненавидела эти кепки.

Выйдя из здания, Майло спросил меня:

— Думаешь, это представление?

— Москоу назвал его поведение театральным, но кто знает?

— В каком смысле театральным?

Я рассказал ему про хлопок ладонью по бедру и взмахивание волосами.

Он нахмурился:

— Отчасти он и сейчас такое проделывал. Но блевал натурально.

— Людей тошнит по самым разным причинам, — заметил я. — Включая вину.

— Символический катарсис? Или как вы, ребята, там это кличете?

— Я называю это рвотой. Он единственный ребенок, никаких близких родственников. Мне бы очень хотелось знать, существует ли завещание.

— Согласен, — кивнул Майло. — Весь вопрос в том, как его найти.

— Может быть, эти родственники, с которыми она не была близка, могут что-нибудь подсказать?

— Думаешь, Тони не стал вдаваться в подробности, потому что не хотел, чтобы я с ними разговаривал?

— Семейные ценности, — сказал я. — Вот где все начинается.

Проехав три квартала, Майло открыл багажник, надел перчатки и принялся рыться в личных вещах, которые собрал в спальне Эллы Манкузи.

Никакого упоминания о родственниках, кроме Тони, но имеется визитка адвоката в стопке карточек, перетянутых резинкой: «Джин Барон, Экс. Бульвар Уилшир, Санта-Моника».