— И что ты ему скажешь? — привычно возражал отец, правда, с каждым разом все более раздраженно. — Психиатру? Наш сын живет в своем мире. Кто ж виноват, что его мир намного лучше реального?! Может, он сказки про себя придумает. Может, он будущий Толкиен или, как там его, Ганс Христиан Андерсен, век мне русалочки не видать. И нечего демагогию разводить. Не понимаю я твоих претензий. Индифферентный он, видите ли. Что плохого в молчании и пассивности? Ребенок просто не хочет нас расстраивать по пустякам. Все соседи завидуют: не дерется, подарки не клянчит, деньги не ворует, старшим не грубит, в общем, золото, а не пацан.

— Золото, — мать опасливо понижала голос, вдруг любимое чадо услышит: — По мне, лучше бы он и деньги таскал, и дрался во дворе, чем так, как сейчас. Ни капризов, ни желаний, ни интереса. Ни-че-го! У него даже любимого блюда нет. Спрашиваю, хочешь мясо с картошкой? Отвечает — мне все равно. А манную кашу? И опять ему все равно. Ради шутки рыбьего жира предложила. Выпил и даже не поморщился. Не ладно что-то с ребенком, материнское сердце не обманешь.

— Материнское сердце! — с этого места отец всегда заводился. — Тоже мне, выдумала! Ты сына только через полгода после рождения признала, а до этого я тетешкался. Единственно, что грудью не кормил. Чуть с работы тогда не уволили. Утром гулял, как с собакой. Днем всегда заезжал, чтобы помыть и переодеть. Вечером опять гулял, купал и кормил, пока ты в своей душе ковырялась. Забыла? Или тебе напомнить, как ты его от себя отталкивала в роддоме — мол, не люблю и все тут.

— У меня была депрессия! — оправдывалась мать, виновато пряча глаза.

— Занятное объяснение: ты уже шесть с лишним лет на любую мою просьбу отвечаешь депрессией. Даже квартиру толком убрать не можешь — депрессия. Интересно, чем ты в мое отсутствие занимаешься, домохозяйка ты наша?

Мать срывалась и плакала:

— А ты? На своей работе? Денег нет, жизни нет, ничего нет. Ну, что ты лыбишься? Опять по бабам пошел?

— Пока нет, — издевался отец, — Разве от тебя такой красивой и что самое главное — такой темпераментной уйдешь? Нет, конечно. Тем более, у меня всегда наготове пара журнальчиков и привычные руки. Вот только беда — ты часами в ванне плещешься. Так что по бабам я не хожу — решаю свои половые вопросы дома. Но как знать? Возможно… — и тут же обрывал себя: — Все, закрыли тему! Нормальный парень у нас растет, и точка.

В шесть лет нормальный парень, которого соседи окрестили молчуном, знал о своей семье все. Родители тихо ненавидели друг друга, однако на людях демонстрировали любовь и полное взаимопонимание. С каждым днем демонстрировать становилось все сложнее. По возвращении домой мать запиралась на кухне и плакала, готовя невкусный обед или ужин. Отец набирал номер телефона и молчал в трубку, изредка вставляя лаконичные «да» или «нет».

В школе, куда его отдали очень рано, тоже было скучно и неинтересно. «А теперь, дети, мы пишем эту палочку. Ведем хвостик и аккуратно закругляем. Ты почему вместо палочки нарисовал звездочку?». Потому что она красивее. Его наказывали и заставляли писать палочки. Потом перешли на «Мама мыла раму». А он украдкой читал под партой книжку «Хочу все знать», раздел «Космос». Потом сидел на продленке в одиночестве часов до шести: мать не спешила забирать сына домой.

Выходные и вовсе превращались в семейный кошмар. Все трое не знали, чем себя занять. Вот и маялись, глядя друг на друга. Он не маялся и не переживал. Уходил к себе и листал книжку без картинок, пытаясь понять ее смысл. Не общаться же с родителями! Да и о чем? Отцу он глубоко безразличен: есть в паспорте графа и ладно, главное, что не урод и не дочь. Сын. Наследник. Продолжатель фамильных традиций. Больше ничего путного в голову не приходило. И отец уходил под вечер с друзьями. Сын молча провожал его взглядом. Он знал, что и мать его не любит, но изо всех сил старается исполнить свой родительский долг, потому и продолжает тревожиться и терзать сына по пустякам:

— Хочешь, в цирк пойдем?

— Нет.

— А в театр?

— Нет.

— В кино?

— Нет.

— В гости?

— Нет.

— Доктор, почему он ничего не хочет?

Доктор часами говорил о загадочной детской психике и скрытых желаниях, смахивал в ящик стола деньги и с облегчением прописывал успокоительные капли — на всю семью. В квартире поселился запах валерьянки и пустырника, безразличный для сына и омерзительный для отца.

— А в Планетарий хочешь? — с обреченной надеждой спросила как-то родительница, выпив очередную порцию валерьянки пополам с коньяком. В ее голосе послышались тоскливые нотки: — Там звезды. И они очень красивые.

Звезды. В душе шевельнулось что-то сладкое и мучительное, словно после длительного отсутствия возвратился домой. И неожиданно для себя и для матери он выдавил:

— Хочу!

Мать купила билеты в Планетарий. Он навсегда запомнил свое первое ощущение, когда вошел в зал, уселся в кресло и запрокинул голову в немом, но очень важном вопросе. Звездное небо, напоминающее плащ волшебника, укрыло все вокруг. Стало тепло и уютно. А потом захотелось плакать. Звезды, одна за другой, подсвечивались по указанию виртуального экскурсовода, планеты подмигивали, созвездия складывались в причудливые сочетания. Вот промчался круторогий Телец, проплыла Дева, запутавшись в Волосах Вероники, Рака догнал игривый Лев, которого в свою очередь поразил бесстрашный Персей. И где-то заплакала безутешная Андромеда.

Дыхания не хватало. Он плыл по небу, растворяясь в сверкающих точках: каждая при ближайшем рассмотрении оказывалась неизведанным миром, где были установлены свои собственные законы. На их изучение могла уйти целая жизнь. Его жизнь.

Потом небо стало светлеть, и он увидел безупречную северную панораму, безжизненную и красивую. Но в ней не было звезд.

— Тебе понравилось? — тихо спросила мать. Ее лицо, постаревшее и подурневшее, вдруг волшебным образом преобразилось. Так, наверное, выглядела Пенелопа в тот день, когда швырнула в Одиссея сотканным покрывалом. Мысленно швырнула, конечно. Просто она обрадовалась возвращению мужа.