Четверка и тройка слегка озадачили его. Он закурил, затянулся и, отправив белую шашку в мои владения, продолжил:

– Всякие чиновники гонят туфту, когда стебаются по поводу благосостояния, охраны здоровья и окружающей среды, а сами в это время набивают себе карманы. Уж лучше бы помалкивали! Мне плевать на «Дженерал моторс», «Форд», «Боинг» и «Майкрософт», и я не верю ни единому слову из того, что слышу по каналам Эй-би-си, Си-эн-эн и «Фокс». Когда-то Ленин сказал, мол, каждому – по потребности, от каждого – по его вере в справедливость властей. Может, я его слова переврал, но за смысл ручаюсь. – Он потер лоб, будто задумался, а затем осушил свой бокал. – Думаешь, во время выборов твой голос в поддержку демократа либо республиканца изменит хоть на йоту твою скверную жизнь?

– Откуда мне знать? – Я пожал плечами. – Я никогда не голосовал.

– Неужели? – Он вскинул брови. – А почему?

Я хотел было сказать, что никогда не голосовал, потому как уверен, что любой, кто добивается общественного признания, руководствуется лишь собственными интересами и поэтому никогда не станет бескорыстно действовать на пользу другим, но передумал.

– Просто никто и никогда не смог убедить меня в том, что мне непременно нужно голосовать, – произнес я после паузы.

– Никто и никогда его, видите ли, не убедил. – Джин покачал головой. – Ты просто подсознательно понимал, что все это фигня! Все это политиканство не будет стоить выеденного яйца, когда Иисус вернется! Это уж точно! – Увидев, какое у меня сделалось выражение лица, он хохотнул. – Успокойся, командир! Иисус не вернется. Его тело римляне изрубили на куски, а куски закопали в разных частях империи. Пилату мученик был на фиг не нужен! В наши дни подобное случается сплошь и рядом. Когда-нибудь я расскажу тебе такое, что сразу многое поймешь. А пока у тебя есть только я, и я выведу тебя из дикой пустыни без всякого глаза вопиющего.

Я разлил остатки виски по бокалам.

– Ну, вздрогнем! – поднял я свой бокал.

Джин поднял свой бокал и растянул рот в улыбке. Глаза у него мерцали странным блеском. Я смотрел ему в глаза до тех пор, пока блеск их не начал меня раздражать, а когда я отвел взгляд, он еще улыбался.

– За нас, – предложил он тост торжественным тоном.

– За нас, – произнес я весьма сдержанно.

На рассвете меня разбудил лай какого-то пса, озверевшего, надо думать, от выхлопных газов. Я спустил ноги на пол и обалдел – оказывается, я спал обутый и в брюках. Покачиваясь, я поплелся в совмещенный санузел – мочевой пузырь у меня, похоже, раздулся, как анаконда, заглотнувшая свинью. Я рванул дверь, но она не поддалась.

– Джин, закругляйся, мне нужно отлить! – крикнул я.

– Отстань! – простонал он.

Я прислушался. Звуки, раздававшиеся за дверью, никаких сомнений не вызывали – Джина выворачивало наизнанку. Кажется, это надолго, сообразил я и поспешил на улицу.

Жарища, духотища и придорожный смрад убедили меня, что до платной парковки я не дотяну, пришлось нырнуть в кусты на задворках нашего «бунгало», где я и облегчился.

Между тем ошалевший пес выдавал собачьи непристойности проносившимся мимо машинам. Зарулив на парковку, я купил в автомате банку ледяной кока-колы, осушил ее в три глотка, рыгнул и купил еще парочку.

В наших хоромах никаких изменений не произошло – Джин по-прежнему блевал, о чем свидетельствовал то и дело урчавший бачок.

Я сидел, пил колу и оценивал ущерб, нанесенный «разгулом нашей стихии». Смятые пачки из-под сигарет и пепел на ковролине, тут и там жестянки из-под пива – все это свидетельствовало о победе эмоций над разумом. На столе стояли опорожненные бутылки из-под виски и водки. Ничего себе! Когда это мы успели? Я покачал головой. Ну надо же, провал в памяти! Помню, как мы прикончили бутылку «Дикой индейки», а дальше – тайна, покрытая мраком…

Джин выполз из санузла и рухнул на кровать. Вид у него был тот еще! Цвет лица зеленый, глаза красные, веки набрякшие…

– Достань из холодильника мою гелевую маску! – мяукнул он.

Морпех называется… Пару стаканов засосал – и в ауте! Теперь вот маску гелевую ему подавай…

– Сегодня я не имею права садиться за руль, – прошелестел он, приподнимаясь. Отхлебнув из банки пару глотков холодной кока-колы, добавил: – Передай мне мой кейс, а сам – быстро бриться, мыться, одеваться. Форма одежды – официальная.

Видите ли, быстро все надо делать! А сам, как баба, часами прихорашивается… Несессер у него – ну прямо косметический салон на дому! Три вида шампуня, два восстановителя для волос, шапочка для душа из фешенебельного отеля «Уолдорф Астория» в Нью-Йорке, гели для душа, тюбик зубной пасты для курильщиков, отбеливающая зубная паста, нить для чистки зубов, две щетки для снятия зубного налета, четыре обычные зубные щетки, три из которых были еще в упаковке, и одна – электрическая. Увлажняющие, очищающие и омолаживающие кремы и тоники для лица из Лондона, Нью-Йорка и Парижа, а два дезодоранта вообще из Токио! В общем, размышлял я, вскрывая упаковку с зубной щеткой, чрезмерное внимание к своей внешности – странная черта характера, в особенности для американского морского пехотинца.

– Вчера Общество нумизматов Уайтхолла пропиарило девятнадцать тысяч семьсот пятьдесят пять долларов, – объявил Джин, когда я, побритый и благоухающий, в бежевых джинсах, черной рубашке из магазина «Ковбойский стиль» и штиблетах из змеиной кожи, купленных за пятнадцать баксов в магазине подержанной одежды «Вторая жизнь», предстал перед ним.

В таком прикиде я смахивал на участника родео и одновременно на парикмахера, но все лучше, чем если бы напялил рекомендованные Джином молодежные слаксы фирмы «Гэп» и трикотажную рубашку.