— Ты или заговоришь или сдохнешь здесь. Но не раньше чем через тысячу лет...

— ...Ну, как, итальяшка, пожиратель макаронов? Не готов еще признаться?

Снова яркий, режущий свет. Его грубо сдергивают с койки. Опять будут бить. Или нет? Тело уже не воспринимает боли...

— ...Ну что? Еще не поумнел?

— Вряд ли. Ему, похоже, нравится плескаться в помоях. Эй, макаронник, как тебе водичка?

Луиджи опять не успел набрать воздуха и его голова с бульканьем исчезла под водой...

— ...Снимите с него кандалы и отправьте немедленно в лазарет.

— Слушаюсь, господин генеральный следователь. Что прикажете делать с охранниками?

— На дознание к О'Брайену. Обоих.

Медленно открыть глаза. Что бы резкий свет не ударил. Так, уже лучше. Что это там блестит? Черное и блестит. Глянцевое такое. Ботинок. Можно снова закрыть глаза...

Три дня он отсыпался и приходил в себя. Когда к нему вернулись ощущения, первое, что он почувствовал, была страшная боль во всем теле. Еще сутки он не мог двигаться и ему приносили еду в камеру. Придерживаясь за стенку, он поднимался, чтобы похлебать баланду, потом его вырывало и все начиналось снова. Три раза в день приходил врач. На седьмой день пришел охранник и повел его на допрос.

— Итак, вы согласны дать показания?

— Да, господин следователь, – сипло отозвался Луиджи: разбитый кадык еще саднил.

Сейчас итальянец все еще готов был щипать себя до синяков, чтобы увериться, что он вырвался из прошлого кошмара. Как утверждал следователь Сальгари, невзрачный лысоватый мужчина в очках, сидевший напротив, теперь Луиджи попал к нему, а предшественников следователя самих ждал суд, но только в том случае, если он даст показания. И он их конечно же даст!

Корриди осклабился, отчего густая красная капля выступила на нижней губе.

— Что вас развеселило? – безразлично поинтересовался следователь.

Луиджи поспешил согнать предательскую улыбку с лица.

— Конечно же, я дам показания, уважаемый господин следователь. Но только мне хотелось бы...

— Получить гарантии? – закончил за него следователь. – Я даю вам слово, что вы будете жить.

— Большое спасибо, – Луиджи мысленно представил, как с упоением разбивает в кровь лицо Гато Феррари. Ну, держись, "котяра"! – Записывайте, господин следователь. Вставляйте в диктофон кассету и записывайте: база Гато Феррари расположена на территории Рима, в Ватикане. Самый большой храм с просевшей крышей. Несколько окрестных кварталов отведены под ночевку и склады оружия. Кроме того, в ближайшее время банда планировала нападение на вольный поселок. Если вы дадите мне карту, то я попытаюсь найти это место...

...Небольшой поселок в холмах, отделявших котловину от карьеров, спал. На далеких терриконах взвыл дикий пес, деревенские собаки забрехали в ответ. Где-то хлопнула дверь, пропуская припозднившегося хозяина. Снова все смолкло.

Ночную тишину разорвали рев мотоциклов и беспорядочная стрельба. Тьму разрезали яркие лучи фар, и вереница бешено мчащихся мотоциклов понеслась по узким улочкам поселка. Сразу в нескольких местах занялся пожар: пламя с ревом набрасывалось на дощатые бараки, которые вспыхивали как порох. Жители, захваченные врасплох, выскакивали на улицу полуодетые, бледными тенями мелькая в лучах света. Кое-кто из мужчин пытался отстреливаться, но большинство из них полегло в первые же минуты налета.

Когда в поселке стало светло как днем от фар и костров, Гато Феррари въехал на тяжелом "харли-дэвидсоне" на центральную площадь и громко крикнул, перекрывая гвалт:

— Леон! Бери ребят и на склад. Кортес – на тебе дозор. Остальным даю пол часа на деревню. Берите все, но главное побольше женщин. И не каких-нибудь заморышей, а здоровых горняцких баб помясистей.

Он заржал и вся банда, подхватив смех вожака, растворилась в ночи.

До самого утра огонь пожирал деревеньку. Взошедшее солнце осветило пепелище с обломками стен и трупами поселенцев. Банда отправилась домой.

Гато Феррари тщательно заметал следы, однако тем, кто собирался найти его это помехой не было. Они точно знали, где логово "котов".

Очертания древнего храма проступили в предрассветном тумане. Тусклое солнце еле проглядывало сквозь облачную пелену. В куче мусора шуршала жухлой листвой и объедками тощая черная крыса. По лужам прошлепала собака, спугнув грызуна.

Облупленный фасад старой пятиэтажки, бывший когда-то голубым, зиял клочьями неба в окнах верхнего этажа – крыша давно просела и обвалилась. Стекол не осталось, и только мутная пленка полиэтилена трепыхалась на сквозняке, хлопая по стене. Грязный ручей – остаток ночного дождя – уже наполовину высох.

Вдруг пес навострил уши: сквозь туман донесся еле слышный стрекот мотора. Через секунду над дорогой мелькнула тень тяжелого армейского вертолета. Собака опрометью кинулась в подворотню. Воздух волной погнал ей вслед пыль и обрывки старых газет.

Пилот поймал в перекрестье прицела громаду здания:

— Цель вижу. Захожу для атаки.

— Атаку разрешаю, – раздалось в наушниках.

— Огонь!

Сноп инверсионных следов прочертил небо, и каменный купол, вздрогнув, поднялся грибом взрыва. Здание осело внутрь.