Когда случилось такое в нашем полку, меня вызвал Хачев и приказал провести расследование. Ну как это можно?! Ведь у меня даже словаря нет!

Пришел я, поздоровался с Анной, матерью девочки. И потом беседовал я больше с ней. Пожалуй, дня три там провел, чтобы расспросить, трудно было без словаря разговаривать, слово не знаешь, так в обход, все равно что в Берлин — через Владивосток!

Провел я это расследование и поинтересовался, как у них жизнь-то идет. Анна рассказала, что знакомятся у них так же, как у нас, — на вечеринке там, туда-сюда, а потом и женятся. Но если муж уяснил для себя, что надо разводиться, то не имеет права развестись до тех пор, пока не найдет жене другого мужа.

Анна курит папиросы, спрашиваю:

— Warum Sie rauchen? Почему вы курите?

Она объяснила:

— Начала после смерти мужа, а теперь не могу бросить.

Показали мне церковную книгу (Kirschbouch) — такая большая, толстая, в ней родословные жителей уже несколько веков ведутся: такой-то родился тогда-то, женился, умер тогда-то; на каждом листе, удостоверяя сведения, стоит большущая церковная печать.

Крестьяне-то, в отличие от горожан, не сбежали — как от своего хозяйства, живности уйти? И мы с крестьянами общались. В целом что сказать? У них цивилизация выше. Во-первых, хозяйственность какая! И это в деревне! Везде у них чистота, порядок, все лежит на месте, не то что у нас — все разбросано, даже по городу, не говоря о селе, пройти позорно. А тут я в хлев заглянул, скот стоит ухоженный. Двигатель дизельный имеется в каждом хозяйстве, он все и делает — и молотит, и муку мелет, и корм для скота готовит. Все на двигателе! Хозяин разные приспособления включает — и пошел, пошел, пошел. Это первое — порядок, все организованно, налажено. Во-вторых, у нас Мичурина расписали — чуть ли не бог какой! А у них там каждый крестьянин — мичуринец! Зерно пшеницы крупнейшее-крупнейшее. На чердак зайдешь, такая толща зерна насыпана! Вишню скрещивают со смородиной простые крестьяне. И еще: повсюду асфальтированные дороги! К любому населенному пункту — большому и самому малому — по асфальту можно доехать.

Наши солдаты ничего про их жизнь не говорили, предпочитали молчать, хвалить нельзя было ничего немецкого. И я помалкивал.

Написал я рапорт командиру полка о результатах расследования и устно доложил. Хачев этим трем сержантам объявил по пять суток гауптвахты — и все! Видно, пожалел их, памятуя, что немцы у нас тоже насиловали.

Где-то уже в сентябре мы сфотографировались на память, сдали танки и самоходки в части, которые оставались в Восточной Пруссии, и самоходчики уехали в Николаев, танкисты — в Слуцк, а меня направили в Ленинград, в Высшую офицерскую школу...

Вот и подошел к концу мой рассказ о минувшей войне, о боевых товарищах-однополчанах, живых и павших.

1454-й полк, в котором я начинал воевать, 2 мая 1945 года бурно торжествовал Победу в поверженном Берлине. Позднее ребята рассказывали, как в те дни осматривали главные учреждения рейха — гитлеровскую канцелярию и рейхстаг. Трое наших воинов, капитаны Николай Поливода, Василий Поршнев и Михаил Сапко, поставили свои подписи на рейхстаге.

И тоже трое моих однополчан: капитан Поливода, старшина Мерзлов и старшина Амелечкин участвовали в Параде Победы в Москве.

Большинство однополчан вскоре после войны уволились в запас, занялись мирными делами. А некоторые еще долго продолжали службу в Советской Армии. Но все мы, наверное, первое время ощущали какую-то непривычную тишину, а по ночам часто вскакивали от своей же громкой команды или крика «ура».

Идут годы. С последних залпов Великой Отечественной прошло уже шестьдесят лет, за это время многое изменилось в стране, в жизни каждого. Судьба разбросала однополчан по разным уголкам нашей необъятной страны. Печально было констатировать, что на встречах однополчан мы год от года кого-нибудь не досчитывались. Но каждая встреча волновала, была заполнена новыми подробностями прошедших боев, открывались факты, детали, о которых мы не только не знали, но даже и предположить не могли. Последний день встречи всегда заканчивался прощальным ужином с незабываемыми «фронтовыми сто грамм». Теперь ушли в прошлое наши совместные поездки по местам боев, а лет пятнадцать назад прекратились и встречи однополчан в Москве. Печально, что 20 лет назад к Дню Победы я отправлял больше сотни поздравлений, а сейчас — только десять.

Но для меня все ушедшие живы. В моем сердце и в памяти. И книга эта написана в основном по памяти, которая сохранила облик однополчан такими, какими они были в «роковые сороковые» — их боевую доблесть и неописуемую фронтовую дружбу. До сих пор с трепетом в сердце, будто наяву, вижу в атаках своих боевых друзей. Перед павшими и живыми склоняю голову.

— Как вы в целом оцениваете танк KB?

— Танки у нас были разные, даже Т-50, но в основном «тридцатьчетверки» и KB, потому что Сталинградский тракторный завод и ремонтировал танки, и новые делал. По-моему, 13 танков KB он изготовил.

Танк KB в свое время был король фронта! Лобовая броня — 75 мм! Еще и экранировку 105 мм сделали, но это уже позднее. У нас в корпусе только 75-мм были.

У KB было три пулемета: один спаренный с пушкой, один у радиста-пулеметчика в шаровой установке, и третий — тыльный.

— Как вы оцениваете эти три пулемета? Они одинаково ценны были?

— Они одинаковые, а лучше, конечно, у стрелка-радиста, он независимо от пушки мог в любое время стрелять. Многие говорят, что этот пулемет был бесполезен, потому что у него сектор обстрела был маленький. Но этак неправильно оценивать, он нормально, с пользой работал.