Девочка подошла поближе, я слышал, как она шаркает ногами по тротуару. Она остановилась футах в трех от машины и повернулась ко мне. Круглое детское лицо, крохотный подбородок под безвольно раскрытым ртом… Она была такой маленькой.

Я завел мотор и выехал с парковки, едва не задев другую машину. В боковом зеркальце я увидел, как мой труп терпеливо ковыляет по тротуару, следуя неведомому компасу, при помощи которого мертвые выслеживают тех, на кого заявляют права.

Каждые несколько минут я отодвигал занавеску, чтобы посмотреть, идет ли она. И наконец увидел, как она шагает с опущенной головой по краю тротуара. Девочка свернула на дорожку к моему дому, задела ногой трещину на асфальте, споткнулась и с трудом восстановила и так непрочное равновесие. На негнущихся ногах преодолела три ступеньки крыльца и остановилась перед дверью. Я опустил занавеску и запер дверь на задвижку.

И позвонил Дженне.

— У меня труп, — заявил я без предисловий, когда она сняла трубку.

— Боже мой, Питер! — На другом конце провода возникла долгая пауза. — Ты уверен?

— Она стоит на моем крыльце! — закричал я. — Я вполне уверен, что она моя.

— Ничего не понимаю. За что тебе труп?

— Не знаю. Не могу поверить. Я просто не могу поверить!

Дженна утешила меня тем, что перечислила все пункты, по которым я выгодно отличался от прочих обладателей трупов. Потом она сменила тему, но у меня не было настроения обсуждать университетские дела и обычную ежедневную чепуху, так что мы договорились пообедать вместе, и я закончил разговор.

В надежде отвлечься я включил телевизор. Нашел биржевые сводки. Индекс Доу Джонса вырос почти на три процента, котировки ценных бумаг поднялись на два. Я переключился на новости. На фоне ряда недавно возведенных ветряков президент давала интервью по поводу отказа от подписания третьего Киотского протокола.

«Мы делаем все возможное в целях предупреждения глобального потепления, — заявила она в камеру. — Но мы не позволим другим странам оказывать на нас давление. Американский стиль жизни останется неизменным».

Бла-бла-бла. Даже при том, что операторы старательно выбирали ракурсы, камеры показывали несколько сотен ее трупов, отгороженных от президента шеренгой телохранителей в синих костюмах. Тощенький черный мальчуган лет четырех-пяти, с раздутым, как футбольный мяч, животом, пробрался в щелку между телохранителями и заковылял к президенту. Один из агентов тут же подхватил его и вернул в толпу трупов. Но бережно — действующая администрация не хотела давать «Международной амнистии» лишних поводов для протеста.

Я попытался утешиться видом президентских трупов. Их у нее было восемьдесят или девяносто тысяч; они стояли плотной, двадцатифутовой ширины стеной у ворот Белого дома, и каждый день их количество увеличивалось.

Потом я немного полистал каналы. Странно, но большинство передач показывали мир без трупов. На ток-шоу, в полицейских и комедийных сериалах трупы появлялись крайне редко — персонажи ходили по улицам, работали, встречались с друзьями, и никого из них не сопровождал труп. Я с трудом мог представить себе те времена, когда мы жили без них.

Я снова отодвинул занавеску и посмотрел на неподвижно стоящую на моем крыльце девочку. Я просто не мог сдержаться. Может, мне удастся обнаружить на ней какую-то подсказку, которая поможет понять, кто она такая и отчего умерла. Доказательство, что небесная канцелярия совершила ошибку, когда послала ее мне.

Я открыл дверь, и девочка зашла в дом. От ее босых ног на деревянном полу оставались грязные следы.

— Посмотри вокруг, у меня не так уж много вещей. — Я провел ее по дому. — Солнечные батареи, люминесцентные лампы. Я покупаю только подержанную мебель.

Она даже не взглянула на мебель, а продолжала смотреть на меня.

— Я стараюсь покупать местные продукты. Я голосовал за «Единый мир».

По-прежнему ничего. Я осмотрел комнату в поисках новых доказательств.

— Что я сделал? — спросил я ее пустые глаза. — Скажи мне, что я сделал!

Она была симпатичным ребенком. Я представил ее смеющейся, бегущей, играющей в «классики» на тротуаре, как любила в свое время играть моя сестра. Я представил, как она пьет бурую воду из грязной жестяной кружки, лежит в кровати, умирая от тифа или дизентерии. А может, кровать была слишком дорогим удовольствием для ее семьи — может, она умерла на соломенной подстилке в углу грязной хижины. От несправедливости во мне поднималась волна знакомого гнева.