На кровати лежала худая старуха, простыня сползла ей на талию. Она была голая, и, как показалось Кэрроллу, он застал ее в тот момент, когда она потягивалась после сна, потому что ее костлявые руки были вскинуты над головой.

— Прошу прощения, — пробормотал Кэрролл, отворачиваясь. — Извините.

Он опять начал закрывать за собой дверь, но затем остановился и пригляделся. Старуха снова зашевелилась под простынями. Руки по-прежнему вскинуты над головой. Но дело было в запахе, это вонь немытого тела заставила его задержаться и посмотреть внимательнее.

Когда глаза привыкли к темноте, Кэрролл увидел, что ее руки удерживают в таком положении тонкие проволоки, обмотанные вокруг запястий. Глаза ее походили на узкие щелки, дыхание сиплое. Ниже сморщенных маленьких мешочков грудей Кэрролл мог сосчитать все ее ребра. Мухи гудели. Старуха высунула изо рта язык и провела по пересохшим губам, но ничего не сказала.

После чего он снова пошел по коридору, быстро переставляя негнущиеся ноги. Когда он проходил мимо кухни, ему показалось, что толстяк поднял голову и заметил его, но Кэрролл не стал замедлять шага. Краем глаза он увидел Питера Килру, стоящего на верхней площадке лестницы, глядящего на него, вопросительно склонив голову.

— Сейчас вернусь с бумагами! — крикнул ему Кэрролл, не замедляя хода. Голос его прозвучал удивительно буднично.

Он толкнул входную дверь, с грохотом захлопнул. Он не стал перепрыгивать через ступеньки, а сошел как обычно. Когда убегаешь от кого-нибудь, никогда не надо прыгать через ступеньки, иначе можно вывихнуть лодыжку. Он видел, как случается подобное, в сотнях фильмов ужасов. Воздух был такой морозный, что обжигал ему легкие.

На этот раз двери гаража были распахнуты. Он заглянул туда, проходя мимо. Увидел гладкий земляной пол, ржавые цепи и крюки, свисающие с балок, висящую на стене цепную пилу. За верстаком стоял высокий угловатый человек с одной рукой. Вместо второй был обрубок, кожа на культе блестела. Он изучал Кэрролла молча, его бесцветные глаза смотрели оценивающе и недружелюбно. Кэрролл улыбнулся и кивнул.

Он открыл дверцу своего "цивика" и втиснулся за руль… и в следующий миг ощутил, как волна паники сдавила грудь. Ключи остались в пальто. Пальто осталось в доме. Эдди едва не закричал, ужаснувшись своему открытию, однако, когда он раскрыл рот, у него вырвался рыдающий смешок. Он и это видел в сотне фильмов ужасов, читал об этом моменте в сотнях рассказов. Ключи никогда не находятся, или машина не заводится, или…

Однорукий брат появился в дверях сарая, теперь он смотрел на него с противоположной стороны дорожки. Кэрролл помахал ему. Другой рукой он вынул из зарядного устройства сотовый телефон. Посмотрел на него. Связи здесь не было. Он почему-то не удивился. Только снова засмеялся придушенным, натянутым смехом.

Когда он поднял голову, входная дверь дома открылась, оттуда на него смотрели еще два человека. Все три брата изучали его теперь. Он выбрался из машины и быстро зашагал по подъездной колее. Побежал он только тогда, когда один из них выкрикнул что-то.

Пробежав дорожку, он не стал сворачивать на шоссе, а пересек его и рванулся через кусты под деревья. Тонкие хлысты ветвей секли его по лицу. Он споткнулся и разорвал на колене брюки, встал и побежал дальше.

Ночь была ясная и безоблачная, небо, по всей своей безбрежной ширине, усеяно звездами. Кэрролл остановился на крутом склоне, сел, прижавшись к камням, чтобы отдышаться и унять боль в боку. Сверху донеслись голоса и треск ломающихся веток. Он услышал, как кто-то дернул за веревку, заводя небольшой мотор, раз-другой, а затем раздались ничем не заглушённый визг и рев цепной пилы.

Эдди вскочил и побежал снова, скатываясь с холма, проносясь через заросли елей, перепрыгивая через камни и корни, даже не видя их. Склон делался все круче и круче, пока бег Эдди не сделался похожим на настоящее падение. Он бежал слишком быстро и знал, что остановится, только врезавшись во что-нибудь, отчего будет очень больно.

Но когда он несся вниз, все время ускоряясь, пока не стало казаться, что с каждым прыжком он преодолевает целые ярды темноты, его охватило головокружительное чувство, ощущение, которое должно было бы быть паникой, но почему-то сильно походило на восторг. Ему казалось, что в любой момент ноги могут оторваться от земли и уже никогда не опуститься на нее снова. Он знал этот лес, эту темноту, эту ночь. Он знал свои шансы на успех: не особенно велики. Он знал, что гонится за ним. Оно гналось за ним всю его жизнь. Он знал, где очутился: в рассказе, близящемся к развязке. Он лучше кого-либо другого знал, чем заканчиваются подобные рассказы, и если кто-то и способен отыскать выход из этого леса, то только он.

В пыльной, заваленной антиквариатом задней комнате квартиры на Сент-Маркс-плейс, [64] комнате со стенами цвета спелой клюквы, Ханна стоит обнаженная перед огромным зеркалом в раме из красного дерева и рассматривает себя. Нет, уже не себя, а нового человека, которого из нее сделали мужчина и женщина. Три долгих часа с аэрографами и латексными протезами, масляными красками, спиртовым клеем, четыре руки художников двигались как одна, уверенные в своей цели. Ханна не помнила, представились ли они. Может, да, но два бокала бренди загнали имена куда-то на задворки памяти. Он — высокий и тощий, она — худая, но маленькая, а теперь оба ушли, оставив Ханну одну. Наверное, их работа на этом закончена, возможно, мужчине и женщине заплатили, и она больше никогда их не увидит. От этой мысли Ханна почувствовала неожиданно острую боль: она никогда не испытывала склонности к случайному сексу, а этих людей не знала и подпустила так близко к своему телу.