— А откуда нам знать, что он этого не может?

— Ну, что ты, Геккель, — сказал я, — не веришь же ты…

— Я верю тому, что вижу своими глазами, Теодор, — ответил мне Геккель. — А я видел — один раз в жизни — то, что я считаю доказательством существования людей, обладающих теми способностями, которыми, как он утверждает, владеет этот Монтескино.

Комната взорвалась смехом и протестами. Геккель никак не отреагировал на них. Наконец, когда общий шум поутих, он спросил:

— Так вы хотите услышать о том, что я собирался рассказать, или нет?

— Конечно же мы хотим, — подтвердил Юлиус Линнеман, который обожал Геккеля, почти по-девчоночьи, как нам казалось.

— Тогда слушайте, — согласился Геккель. — То, что я собираюсь вам рассказать, чистая правда, хотя, когда я дойду до конца повествования, вы, может быть, не захотите больше видеть меня в этой комнате, возможно, вы решите, что я несколько не в своем уме. Или даже совсем не в своем уме.

Его мягкий голос и затуманенный взгляд заставили всех умолкнуть, даже буйного Пуррацкера. Мы уселись, кто-то прислонился к камину, и приготовились слушать. После недолгого раздумья Геккель начал свой рассказ. И, насколько я помню, вот что он нам сообщил:

— Десять лет назад я жил в Виттенберге, изучал философию под руководством Вильгельма Хаузера. Он был, конечно, метафизик, вел монашеский образ жизни. Он не интересовался материальным миром, этот мир не трогал его, это правда. И он требовал от своих студентов быть такими же аскетами, каким был он сам. Разумеется, нам это давалось непросто. Мы были слишком молоды, слишком жадны до жизни. Но пока я оставался в Виттенберге, находясь под его пристальным оком, я, в самом деле, старался по мере сил следовать его указаниям.

Весной второго года, проведенного у Хаузера, я получил известие, что мой отец, который жил в Люнебурге, серьезно болен и я должен оставить свои занятия и вернуться домой.

Я был студентом. Я тратил все деньги на книги и хлеб. Я не мог позволить себе экипаж. Поэтому мне пришлось идти пешком. Разумеется, это означало несколько дней пути через вересковые пустоши, но компанию мне составляли мои размышления, и я был вполне доволен. Во всяком случае первую половину пути. Затем, откуда ни возьмись, налетела ужасная буря с дождем. Я промок до нитки, и, несмотря на все мои усердные старания не думать о комфорте, у меня никак не получалось. Мне было холодно, я был несчастен, и все возвышенные мысли о жизни метафизической вылетели у меня из головы.

На четвертый или пятый вечер пути, шмыгая носом и чертыхаясь, я набрал валежника и развел костер под невысокой каменной стеной, в надежде немного обсохнуть перед сном. Когда я собирал мох, чтобы соорудить себе подушку, из сумрака появился старик, лицо которого было истинной аллегорией Меланхолии, и заговорил со мной голосом пророка.

"Сегодня было бы неразумно оставаться здесь на ночлег", — сказал он мне.

Я был не в настроении обсуждать с ним эту тему. Я был слишком измотан. "Я не сдвинусь ни на дюйм, — заявил я ему, — Это общая дорога. У меня имеется полное право спать здесь, если таково будет мое желание".

"Ну конечно, — ответил мне старик. — Я ничего не говорил о ваших правах. Я просто заметил, что это было бы неразумно".

Мне, если честно, сделалось стыдно за мой резкий тон. "Прошу прощения, — сказал я ему. — Я замерз, устал, я голоден. Я не хотел обидеть вас".

Старик сказал, что он вовсе не обижен. Его зовут, сказал он, Вальтер Вольфрам.

Я назвал ему свое имя и объяснил, как здесь оказался. Он выслушал, а затем предложил мне пойти к нему в дом, который, по его словам, находится неподалеку. Там я смогу отогреться у настоящего очага и поесть горячей картофельной похлебки. Я, разумеется, не стал отказываться. Однако спросил, поднимаясь, почему он считает, что ночевать в этом месте неразумно.

Он посмотрел на меня таким скорбным, душераздирающим взглядом, значения которого я не сумел понять. А затем сказал: "Вы еще молодой человек и, без сомнения, не испытываете страха перед проявлениями этого мира. Но прошу вас, поверьте мне, бывают такие ночи, когда не стоит спать рядом с местом, где покоятся мертвые".

"Мертвые?" — воскликнул я и обернулся. Измученный путешествием, я не разглядел того, что находилось за каменной стеной. Теперь, когда дождевые тучи разошлись и поднялась луна, я увидел там множество могил, старых и новых вперемешку. Обычно подобное зрелище не особенно меня волновало. Хаузер научил нас спокойно относиться к смерти. Смерть не должна, говорил он, беспокоить человека сильнее, чем восход солнца, ибо она так же неизбежна и так же обыденна. Совет был хорош, если выслушивать его теплым днем в классной комнате в Виттенберге. Но здесь — посреди неизвестно чего, рядом со стариком, бормочущим вслух свои суеверия, — я уже не был настолько уверен в его разумности.

Как бы там ни было, Вальтер отвел меня в свой маленький домик, находящийся всего в полумиле от этого некрополя. Там, как он и обещал, был очаг. И, как он и обещал, был суп. И еще, к моему изумлению и восторгу, была его жена, Элиза.

Ей явно не исполнилось еще двадцати двух лет, и она была действительно самая красивая женщина, какую я когда-либо видел. В Виттенберге тоже, разумеется, имелись красотки. Но сомневаюсь, что этот город мог бы похвастаться такой безупречной женщиной, как Элиза. Каштановые волосы спадали до самой тонкой талии. Полные губы, полные бедра, полные груди. А какие глаза! Когда они устремились на меня, их взгляд едва не опалил меня.