Население старого Инсмута сильно сократилось, и за последние семьдесят с лишним лет город очень медленно приходил в себя. Теперь там, сами понимаете, работают современные лаборатории, где патологоанатомы и прочие ученые — часто из числа горожан — продолжают изучение порчи и пытаются по возможности помочь потомкам тех, кто уцелел после правительственных рейдов. Я сам там работал, хотя и недолго, потому что эта работа, мягко говоря, не вдохновляет. Я видел больных на самых разных стадиях вырождения и многим из них мог предложить лишь самую элементарную помощь. Поскольку врачи и другие специалисты сходятся в том… словом, все согласны, что помочь тем, кто несет в себе инсмутскую кровь, в настоящее время невозможно. И пока испорченный ген не растворится в общем обширном генном пуле, постоянно будут появляться люди с инсмутской внешностью…

Джемисон никогда не видел Джилли такой спокойной — слишком спокойной. Затишье перед бурей, подумалось ему. Она не мигала, устремив взгляд вдаль, но в глазах стояла не обычная пустота, а отражение какой-то мысли. Наконец, после долгого молчания, старик решился окликнуть ее:

— Ну что, Джилли? Вас все еще что-то беспокоит?

Ее взгляд сосредоточился на собеседнике, и она ответила:

— Да. Еще одно. Вы что-то сказали про вечную жизнь… что инсмутским морякам была обещана вечная жизнь, если они станут поклоняться Дагону и другим божествам того же культа. Но… если они отступались от культа, отказывались от поклонения? Видите ли, под конец Джордж часто бормотал во сне и я часто слышала от него, что он не хочет вечной жизни — такой жизни. Он, конечно, подразумевал свое состояние. Но я не могу поверить… нет-нет, могу! Верю, что он верил в такое! Так как вы думаете: в-в-возможно ли, чтобы мой муж когда-то принадлежал к этому старинному к-культу? И может ли в нем быть частица истины? Хоть что-то, понимаете?

Джемисон покачал головой:

— Хоть что-то? Только в его сознании, моя дорогая. Видите ли, состояние Джорджа ухудшалось, так что он просто был психически нездоров. Он мог совершать ту же ошибку, что и вы, — искать объяснений тому, что объяснить невозможно. А пообщавшись с этими сектантами и зная легенды, он мог поверить, что некоторые вещи существуют в действительности. А вот вам этого делать не следует. Просто нельзя!

— Н-но эта п-порча в крови? — сказала она, понизив голос до шепота, словно издалека. — В его крови, и в крови Джефа, и… а Энни?

— Джилли, теперь послушайте меня, прошу вас! — Старик твердо взял ее за руку. Из всей лжи и полуправды, высказанной им за последние полчаса, последняя была самой серьезной ложью. — Джилли, я знаком с вами и Энни — особенно с Энни — уже довольно давно, и, исходя из своих знаний об инсмутской порче, а также из всего, что я знаю о вашей дочери, я готов поручиться своей репутацией, что она так же нормальна, как вы или я.

При этих словах она вздохнула и немного расслабилась.

Приняв это движение как сигнал к прощанию, Джемисон встал.

— Мне пора идти, — сказал он. — Уже поздно, а я хотел еще кое-что сделать перед сном. — Уже направляясь к дверям, он попросил: — Будьте добры, передайте Энни от меня привет. Очень жаль, что я ее не застал. Впрочем, может, и к лучшему, поскольку нам нужно было поговорить.

Джилли проводила его — спотыкаясь на ходу, отметил он, — и уже в дверях сказала:

— Н-не знаю, к-как вас благодарить. Мне теперь гораздо спокойнее. И так всегда после разговора с вами.

Она дождалась, пока он сядет в машину, и слабо помахала ему на прощание, прежде чем закрыть дверь.

Отъезжая от дома, старик заметил, как что-то мелькнуло за занавесками верхнего окна. Это была спальня Энни, и он на мгновение увидел ее лицо — ее огромные глаза — в просвете между неплотно задвинутыми шторами.

Он задумался, давно ли она не спит, да и спала ли вообще? А если нет, много ли она подслушала. А может быть, все это уже было ей известно?

Долгая зима с разнообразными осложнениями — ларингитом у Энци и гриппом у Дорин Тремэйн — медленно переплавлялась в весну. Зеленые ростки в садиках и на подоконниках деревенских домов распускались цветами; низкое небо становилось день ото дня светлее и голубее.

Но среди этих перемен были и другие, отнюдь не такие естественные и куда менее благодатные, — и Джемисон был им свидетелем.

Он видел шляющегося по берегу Джефа — точь-в-точь один из деревенских юнцов, — когда тот шаркал вдоль полосы прилива. Нет, Джеф не был похож на других юнцов, и различие становилось все глубже.

Джемисон следил за ним в бинокль, когда парень устало тащился по берегу: косолапая походка, сутулые плечи, опущенная голова и поднятый воротник. Хотя погода заметно улучшилась, он больше не плавал в море. О, он смотрел в море — то и дело останавливался, поднимал уродливую голову, вглядываясь в широкий водный горизонт, — с жадной тоской, думал старик, пытаясь прочитать чувства, проступавшие на этом далеком и близком лице, но прежнее родство с водой и сила, бесполезно, но явственно проступавшая в нем на суше, казалось, покинули его. Проще говоря, мальчику становилось все хуже.

Старик слышал сплетни в деревенской пивной. Уловы выросли, но Тому Фостеру уже не везло так, как в предыдущие годы: он утратил свою чудесную удачу, и полоумный мальчишка уже не направлял его лодку к самым уловистым местам. Во всяком случае так считали другие рыбаки, но сам Фостер однажды вечером в "Приюте моряка" откровенно признался старику, в чем дело.

— Это все парень, — озабоченно говорил он. — Не в себе он. Говорит, море его манит, а он, мол, боится. Не, он ходит на берег, все смотрит на прибой, как барашки бегут к берегу, а вот кататься на них уж не хочет. Не пойму, о чем это он, только все плачется, мол, "не готов" и не знает, будет ли когда готов, а если "уйдет сейчас", ему, стало быть, конец! Один бог знает, что ему в голову взбрело уходить! А правду сказать, он хворает. Ну и вот, я знаю, он со мной пойдет, ежель я позову, только я его не прошу. Одно хорошо: в ванне лежит подолгу, отмокает в пресной воде, так что с кожей у него неплохо, и рыбьих вшей теперь не нахватается.