И обветренный старый моряк пожал плечами — вовсе не беззаботно, — допил пиво и закончил свое рассуждение словами:

— Не плавает в море — не нахватается рыбьих вшей — проще простого. А вот насчет остального… тревожусь я за него, вот что.

— Ответьте мне на один вопрос, — попросил Фостера старик. — Почему вы взяли его к себе? Вы ничем не были обязаны. Я хочу сказать, мальчик — ребенок — ведь вам не родня? Он был подкидышем, и с самого начала имелись осложняющие обстоятельства.

Фостер покивал:

— Это моя женка, хозяйка, значит, его взяла. Ее прабабка рассказывала о таких мальцах — она маленькой-то жила на тех островах. Вот матушка Фостер, стало быть, и расчувствовалась. Ну и я потом тоже, сколько ведь мы за ним присматривали. Хотя мы всегда знали, кто его папаша. Какие тут секреты, сразу было видно. Теперь уж его нет, а раньше он свою долю платил.

— Джордж Байт давал вам деньги?

— Ага, на Джефа, — с готовностью признал Фостер. — Факт. Бедолага распродавал свои драгоценности — украшения и прочее — в окрестных городах. Ради парня, эт-точно, ну и ради собственных удовольствий… так я слышал. Только то не мое дело…

И еще бедняжка Джилли Байт. Она, вернее, ее здоровье тоже приходило в упадок. Ее постоянно тревожили кошмары, становившиеся все настойчивее и страшнее, уродливее. Сильно нарушились и речь, и двигательные реакции: она заикалась, часто повторяла сказанное, то и дело падала, исполняя самые простые дела по дому и во дворе. По правде сказать, она стала чем-то вроде пленницы в собственном доме: лишь изредка рисковала выйти на берег, посидеть с дочкой на слабом, но приятном весеннем солнышке.

А сны…

Дело затянулось надолго, но Джемисон был терпелив: он умудрился вытянуть кое-что относительно содержания кошмаров у самой Джилли, а остальное дополнила Энни, когда он подвозил ее домой с уроков языка в Сент-Остелле. Не приходилось удивляться тому, что в центре самых тяжелых сновидений оказался Джордж Байт, бывший муж Джилли: не его самоубийство, как можно, пожалуй, было ожидать, а его болезнь, прогрессировавшая все быстрее до самого конца.

В особенности ее преследовали во сне лягушки и вообще земноводные, а также рыбы… но не создания природы. Ужас этих сновидений состоял в том, что они представали совершенно чуждыми, чудовищными мутациями или гибридами человека и чудовища. И человеком этим был Джордж Байт, его лицо и некоторые особенности фигуры передавались этим амфибиям и рыбам и, слишком часто, существам, сочетавшим признаки обоих родов и более того! Короче говоря, Джилли видела во сне Морских Существ, и Джордж принадлежал к их подводному обществу!

А Энни рассказала, что мать бормочет и бредит, вскрикивает в ужасе перед "этими огромными глазами, которые никак не закроются", и "чешуей, жесткой и грубой, как наждак", и "складками на теле Джорджа, которые открывались внутрь и пульсировали, как… как жабры, когда он храпел или задыхался во сне"! Впрочем, по дороге в город и обратно Энни обсуждала с Джемисоном не только преследовавшие мать кошмары. Она была совершенно откровенна со стариком.

— Я знаю, вы видели меня у окна в тот раз, когда привозили ей таблетки и долго говорили с мамой, рассказывали про Инсмут. Я услышала ваши голоса, встала с постели и подслушивала с верхней площадки лестницы. Я сидела совсем тихо и слышала чуть ли не каждое сказанное вами слово.

И Джемисон кивнул:

— Вещи, о которых она, вероятно, не стала бы говорить, если бы знала, что ты не спишь? Тебя… обеспокоил наш разговор?

— Может быть, немножко, но… вообще-то нет, — призналась она. — Я знаю больше, чем думает мама. Но вот насчет того, что вы ей говорили в связи с моим отцом и ее снами о нем… ну, я хотела бы кое-что узнать, а маме об этом рассказывать необязательно.

— Вот как?

— Да. Вы сказали, что видели этих больных жителей Инсмута "на всех стадиях вырождения". И мне хотелось бы знать…

— Хотелось бы знать, каковы эти стадии? — подхватил старик и продолжил: — Ну, есть стадии и есть состояния. Все обычно определяется с самого начала. Порча может проявиться с рождения, а может сказаться значительно позже. У одних "инсмутская внешность" практически не проявляется, а другие с ней рождаются.

— Как Джеф?

— Да, как он. — Джемисон кивнул. — В значительной степени это зависит от доли инсмутской крови в родителях… или, очевидно, хотя бы в одном из них. Или от линии предков.

И тут, как будто невпопад, не раздумывая, Энни сказала:

— Я знаю, что Джеф — мой брат по отцу. Потому мама и позволяет нам дружить. Она чувствует себя виноватой из-за отца… за него, я хочу сказать. И она считает Джефа родственником. Ну, в некотором роде.

— А ты? Что ты о нем думаешь?

— Вы спрашиваете, отношусь ли я к нему как к брату? — Девочка нерешительно покачала головой. — Вообще-то не знаю. Наверное, отчасти так. Я не считаю его отталкивающим, если вы об этом.

— Нет, конечно нет, и я тоже не считаю! — торопливо ответил старик. — Будучи врачом, я привык принимать многие отклонения от нормы, даже те, что отталкивают других людей.