— Бронебойным!

Кланц. Гах! Блямс. Большие паузы, долго возятся.

— Саныч, помогай Сашке! Саныч, ты меня слышишь? Помогай заряжающему!

Кажется, правый глаз начинает что-то видеть, но резь заставляет прикрыть веки. С трудом разлепляю глаз и плещу на него водой из ладони.

— Бронебойным!

Кланц. Гах! Блямс. Опять большая пауза.

— Саныч! Саныч, твою мать! Помоги заряжающему.

Кланц. Гах! Блямс. Правый глаз, вроде, отходит, хотя вижу все еще нечетко, мутно, но резь, кажется, начинает понемногу отпускать. Наливаю воду в ладонь и пытаюсь промыть левый глаз. Кланц. Гах! Блямс. Вода во фляге наводчика заканчивается. На ощупь пытаюсь достать свою, получается далеко не сразу. Кланц. Гах! Блямс. Откручиваю крышку фляги.

— Прекратить огонь!

Ко мне сразу бросаются.

— Голову, голову держи! Глаза ему открой! Пальцами, пальцами придерживай.

Сверху на лицо льется вода.

— Не тряси головой, — это Дементьев мне, — сейчас глаза промоем.

Опять льется вода, похоже, в ход пошла уже третья фляга, но видимость действительно улучшается.

— Все, хорош, я уже вижу. Где танки?

— Отошли. Еще один подбили, остальные ушли. Маневренные сволочи!

— Это не они маневренные, а вы косые. Серега, что это было?

— Снаряд немецкий. Прямо перед орудием упал и не взорвался.

Невзорвавшиеся немецкие снаряды – явление не то, чтобы частое, но бывает. Если бы он взорвался, то похоронил весь расчет вместе с пушкой, а так только выбил фонтан земли и я временно лишился возможности видеть. Зрение действительно возвращается, и то, что я вижу, радости мне не доставляет. Сашка с Рамилем опускают на дно окопа тело Сан Саныча. Пуля попала ему в спину, когда он протирал забитую землей оптическую трубу. Не понять, прицельная или шальная настигла его пуля, но у наших ног лежит мертвый Сан Саныч. Сашка произносит еле слышно.

— А ведь он знал, он чувствовал. Еще вчера.

Надо привести расчет в чувство.

— Ну, что встали? Давайте его в ровик. Вечером похороним.

А потом добавляю. Эти слова мои губы шепчут против воли.

— Если будет кому.

С наступлением темноты атаки прекратились – у немцев по распорядку ужин, а мы похоронили Сан Саныча, там же, в ровике для снарядов. Выкопать могилу не было сил, а снарядов осталось – кот начхал, и два ровика сразу им ни к чему. На уже традиционной зеленой доске от разбитого снарядного ящика Дементьев химическим карандашом выводит надмогильную надпись.

— Черт! Какая у него фамилия была?

— Хворостов, — подсказываю я.

— Точно! Совсем из головы вылетело, все Саныч, да Саныч.

Серега втыкает доску в холмик. "Красноармеец Хворостов А.А. 1906–1942". Минуту молчим, я уже открываю рот, чтобы скомандовать "Смирно!", но комбат опережает меня.

— Вольно. Похоронили?

— Так точно, похоронили.

— Тогда принимайте пополнение.

Только тут я замечаю, что за комбатом прячется кто-то еще.

— Ну проходи, не бойся, мы не кусаемся. Как зовут?

— Катерина. Егорова.

Вот и наш расчет обабился, кончился единственный мужской монастырь в батарее. Но еще один человек нам позарез нужен – установщика взрывателя в расчете сейчас нет, как нет и установщика прицела. Поэтому Рамиль опять вернется к взрывателям, а его место займет Катерина. Росточка она небольшого, крепенькая, короткая стрижка темных волос, пилотки на голове нет. В своем мешковатом обмундировании она чем-то напоминает медвежонка. Присмотревшись внимательней вижу, что за последние дни ей здорово досталось: глаза провалились, под ними темные пятна, носик обострился, левая скула ободрана.

— Ее орудие накрыло близким разрывом, она одна уцелела, — поясняет Филаткин, — остальных кого в госпиталь эвакуировали, кого…

Комбат кивает на маленький холмик, мы все автоматически смотрим туда же.

— Так что вы ее не обижайте.

— Не обидим, — выскакивает вперед наводчик Дементьев, — проходите, Катерина Егорова, присаживайтесь, знакомиться будем.

Пока расчет знакомится с новым номером, комбат сообщает еще одну плохую новость.

— Сегодня еще одно орудие в первом взводе разбило.

Тон, которым он это говорит, мне сильно не нравится, уж больно печальный. Меня пронзает догадка.

— Епифанов!?

Филаткин молча снимает фуражку, следом я стягиваю пилотку. До остальных тоже постепенно доходит, наступает тишина, глядя на нас, освобождаются от головных уборов остальные.

— Такие дела, — комбат возвращает фуражку на голову, — кухня вот-вот приедет, грузовики со снарядами должны быть ночью. Сейчас трактор подгоним – разбитое орудие эвакуировать. Осторожнее будьте, немец услышит – может пальнуть, а вас и так мало. Два орудия в батарее осталось, а из средних командиров – я один.