Мы были близко. Рядом. Сжали руки.Сильней. Больней. На столько долгих дней.На столько долгих месяцев разлуки.Но разве знали правду мы о ней?А тут же, с матерями и без близких,С букетиками маленьких гвоздик,Выпускники из школ артиллерийскихС Москвой прощались. Мрак уже воздвигЖелезный грубый занавес у входаВ ночной вокзал. Кричали рупора.Пошла посадка… — Сколько до отхода?Что? Полчаса? — Ну, а теперь пора.Гражданских на вокзал не пустят. — Ну, такОбнимемся под небом, под дождём.— Постой. — Прощай. — Постой хоть пять минуток.Пока пройдёт команда, переждём.Отец не знает, сына провожая,Чья кровь, как молот, ухает в виски,Чья кровь стучит, своя или чужая.— Ну а теперь — ещё раз, по-мужски. —И, робко, виновато улыбаясь,Он очень долго руку жмёт мою.И очень нежно, ниже нагибаясь,Простое что-то шепчет про семью:Мать и сестру. А рядом, за порогом,Ночной вокзал в сиянье синих ламп.А где-то там, по фронтовым дорогам,Вдоль речек, по некошеным полям,По взорванным голодным пепелищам,От пункта Эн на запад напрямикНесётся время. Мы его не ищем.Оно само найдёт нас в нужный миг.Несётся время, синее, сквозное,Несёт в охапках солнце и грозу,Вверху синеет тучами от знояИ голубеет реками внизу.И в свете синих ламп он тоже синимСтановится, и лёгким, и сквозным, —Тот, кто недавно мне казался сыном.А там теснятся сверстники за ним.На загоревших юношеских лицахИграет в беглых бликах синева,И кубари пришиты на петлицах.А между ними, видимый едва,Единственный мой сын, Володя, Вова,Пришедший восемнадцать лет назадНа праздник мироздания живого,Спешит на фронт, спешит в железный ад.Он хочет что-то досказать и машетФуражкой. Но теснит его толпа.А ночь летит и синей лампой пляшетВ глазах отца. Но и она слепа.
8
Что слёзы! Дождь над выжженной пустыней.Был дождь. Благодеянье пронеслось.Сын завещал мне не жалеть о сыне.Он был солдат. Ему не надо слёз.Солдат? Неправда. Так мы не поможемПонять страницу, стёршуюся сплошь.Кем был мой сын? Он был Созданьем Божьим.Созданьем божьим? Нет. И это ложь.Далёк мой путь сквозь стены и по тучам,Единственный мой достоверный путь.Стал мой ребёнок облаком летучим.В нём каждый миг стирает что-нибудь.Он может и расплыться в горькой влаге,В солёной, сразу брызнувшей росе.А он в бою и не хлебнул из фляги,Шёл к смерти, не сгибаясь, по шоссе.Пыль скрежетала на зубах. КомарикПрильнул к сухому, жаркому виску.Был яркий день, как в раннем детстве, ярок.Кукушка пела мирное «ку-ку».Что вспомнил он? Мелодию какую?Лицо какое? В чьём письме строку?Пока, о долголетии кукуя,Твердила птица мирное «ку-ку»?…Но как он удивился этой липкой,Хлестнувшей горлом, жгуче-молодой!С какой навек растерянной улыбкойВдруг очутился где-то под водой!Потом, когда он, выгнувшись всем телом,Спокойно спал, как дома, на боку,Ещё в лесном раю осиротеломЗвенело запоздалое «ку-ку».Жизнь уходила. У-хо-ди-ла. БудтоОна в гостях ненадолго была.И, спохватившись, что свеча задута,Что в доме пусто, в окнах нет стекла,Что ночью добираться далеко ейОдной вдоль изб обугленных и труб.И тихо жизнь оставила в покоеВ траве на скате распростёртый труп.Не лги, воображенье. Что ты тянешьИ путаешься? Ты-то не мертво.Смотри во все глаза, пока не станешьПредсмертной мукой сына моего.Услышь, в каком отчаянье, как хриплоОн закричал, цепляясь за траву,Как в меркнущем мозгу внезапно выплылОбломок мысли: «Всё-таки живу».Как медленно, как тяжело, как наглоВ траве пополз тот самый яркий след,Как с гибнущим осталась с глазу на глазВся жизнь, все восемнадцать лет.Ну, так дойди до белого каленья…Испепелись и пепел свой развей.Стань кровью молодого поколенья,Любовью всех отцов и сыновей.Так не стихай и вырвись вся наружу,С ободранною кожей, вся как есть,Вся жизнь моя, вся боль моя — к оружью!Всё видеть. Всё сказать. Всё перенесть.Он вышел из окопа. Запах поляДохнул в лицо предвестьем доброты.В то же мгновенье разрывная пуля,Пробив губу, разорвалась во рту.
