Потом Инки утащили за кулисы. Зоя сбросила с него гусарский кивер и встрепала мокрые волосы.

— Ну, ты герой! Талант… Импровизатор! Тебя надо в театр Мейерхольда!

Инки понятия не имел, кто такой Мейерхольд, но медленно осознавал, что скандала и позора, кажется, нет. Почему-то им все довольны. Он не стал разбираться почему. Полянкины глаза светились, и этого хватало для робко вернувшейся радости…

Когда зрители разошлись, участники спектакля устроили за кулисами настоящее чаепитие. Из того самого самовара. С рафинадом и сухими бубликами. А после чая «штурманята» встали кружком и, обнявшись за плечи, спели «Пароходик». Инки уже знал, что в этой компании такая традиция. Сам он почти не пел, стеснялся, только шевелил губами, но чувствовал под ладонью Полянкино плечико, и было ему хорошо.

Когда шли от школы к Полянкиному дому, стыдливость опять облепила Инки, будто клейстер.

— Ты чего? — сказала Полянка.

Он ответил честно:

— Да ну… тошно вспомнить. Встал там, как чурбан придурошный, слова застряли… Ты хотя бы треснула меня по шее!

— Что ты! Зрители бы не поняли…

— Да не тогда, а сейчас!

Полянка на ходу потрогала его жилку у глаза.

— Не выдумывай…

— Больше ни разу не сунусь на сцену.

— Не выдумывай, — сказала она опять, и почему-то Инки не решился спорить.

Чтобы сменить разговор, он спросил насупленно:

— А эта песня… про пароход… она откуда? Я ее до приезда сюда ни разу не слыхал.

Полянка шла рядом, смотрела перед собой и молчала. Слишком долго молчала. Инки тревожно глянул на нее сбоку. Полянка опустила лицо.

— Ее сочинил Мелькер. Это наш бывший руководитель. Мы его так звали… Есть такая книжка, называется «Мы на острове Сальткрока», и в ней очень добрый дядька, он дружил с детьми. Ну вот и нашего Бориса мы так прозвали…

— А где он теперь?

Полянка потерла щеки, опять глянула вперед и сказала:

— Его убили.

Полянка рассказала, как все случилось. Коротко рассказала, с намокшими глазами, но понятно.

— Это все из-за нашего полуподвала, на Штурманской… Хорошее такое помещение, невысокое, но просторное. Мы там занимались, я уже говорила. Был детский клуб… Мы сами там все отремонтировали, рамы починили, стены покрасили. Мелькер все деньги потратил, которые копил на мотоцикл… А когда все стало как новенькое, полуподвал сразу понравился начальникам. Даже не начальникам, а одному тут… бизнесмену… Есть в Брюсове такой… по фамилии Молочный… Все старается захапать себе, чтобы сделаться самым главным в городе, главнее мэра, Волчаткина. Этот Волчаткин ему во всем поддакивает… Молочный узнал про наш полуподвал и решил, что там получится хорошее кафе, вроде «Макдоналдса». А Волчаткин сразу устроил комиссию, та явилась и говорит: «Здесь не приспособлено для детских занятий, освобождайте…» Понимаешь, это когда мы столько сил положили… И куда нам деваться? А они говорят: «Куда хотите, это не наше дело…» Тогда Мелькер и сказал им, что будет биться до конца за наш клуб, пусть хоть убивают… Он, конечно, не думал, что они это сделают по правде… А они это сделали. Только не сразу, а по-хитрому… — Полянка стала похожа на ощетиненного мальчишку.

— Подослали убийцу, да? — тоскливо спросил Инки. Он боялся, что Полянка заплачет по-настоящему.

— Подослали… троих ребят. Восьмиклассников. Потом оказалось, что один был племянник начальника милиции, который друг Волчаткина. Они пришли, будто записаться в клуб. Ну, Мелькер обрадовался, нам старшие мальчишки были нужны, а то ведь только Гвидон да Валерий, на них главная работа, когда что-то надо мастерить. А тут сразу три помощника! Мы тогда как раз достраивали машину «Глюкоза-бенц», старинного вида… Она сейчас в Зоином сарае…

— И что? Они убили Мелькера? — выговорил Инки. Он суеверно ежился.

— Нет, конечно… Эти трое с неделю занимались вместе с нами, как нормальные ребята. Будто все по-хорошему… Кто мог подумать? А однажды вечером попросились остаться там, в полуподвале, допоздна. Будто надо им доремонтировать свой мопед. Мелькер отдал им ключ, сказал: «Как закончите, оставьте в тайничке под косяком». И ушел домой, он там компьютер налаживал. И сидел над компьютером всю ночь. Это все знают: и его отец с матерью это доказывали, и соседи видели его ночью в открытом окошке… А те трое пропали, не пришли домой…

— Совсем пропали?

— Нет, конечно. До утра… Родители у них будто бы перепугались, утром прибежали в клуб, а они говорят: «Нас Мелькер не выпускал, грозил ножом. И заставлял смотреть всякие фильмы… ну, неприличные. И приставал по-всякому…» Ну, сразу шум. Сейчас ведь знаешь, сколько мерзавцев, которые пристают к ребятам с разными гадостями. Поэтому Мелькера сразу в милицию…

Инки знал про мерзавцев (кто про них не знает!). Даже в школе предупреждали. Но Мелькер-то при чем?

— Ведь он же всю ночь был дома!

— Ну да!

— А утром… те трое ведь были одни, почему они домой-то не ушли? Никто ведь не держал!

— Нарочно время тянули… Да еще смотрели те фильмы, они принесли их с собой. А потом, наверно, заснули…

— Но послушай! Если он был дома, это же легко доказать!

— Легко, если нужна правда. А нужен был полуподвал. Его сразу заперли, печать на дверь поставили. Сказали, что для следствия. А Мелькера через несколько дней увезли в Южнодольск. Посадили там в изолятор. И не в простую камеру, а ко всяким зверским уголовникам. Начальник так велел… Те, в камере, может, правда думали, что Мелькер какой-то мучитель ребят. А может, их специально подговорили. В общем, они его избивали каждый день, и он умер от этого через две недели… Понимаешь, Инки, он для ребят всю жизнь отдавал, а эти гады…