— Ни от того, ни от другого, — согласилась Зоя. — А что, Семен Семенович так вам симпатичен?

— Он симпатичен многим горожанам, поскольку немало сделал для Брюсова…

— И мэру Волчаткину в том числе…

— В том числе. И я не могу позволить, чтобы детей втягивали в предвыборную борьбу. Пусть этим занимаются взрослые.

— Пусть убивают невиноватых и громят детские коллективы.

— Вы в силу своего юношеского максимализма многое преувеличиваете. Боюсь, что мы не убедим друг друга.

Зоя сказала:

— Свиданья были без любви, разлука будет без печали…

В середине марта состоялись выборы. Молочный, разумеется, стал депутатом. Перед этим он ежедневно выступал по разным каналам, плакаты с его громадными портретами висели на нескольких улицах. На улице Дзержинского кто-то залепил в портрет лепешкой коровьего навоза (и где только нашли?!), но это не повлияло на исход выборов. Да и в самом деле! Торговый центр был прекрасен, у вокзала воздвигали еще один, вокруг Брюсова строилась замечательная объездная дорога, чтобы транзитные грузовики не пилили каждый день через центр, не загрязняли дымом атмосферу. И все это — при участии Семена Семеновича. А то, что на месте детского стадиона собираются строить многоэтажные элитные дома, так это, скорее всего, были выдумки противников достойного кандидата…

В газетах появились снимки: мэр Волчаткин и депутат Молочный стоят, обняв друг друга за плечи (гладкая голова депутата покрыта широкой, как у артиста Боярского, шляпой). «Союз трудолюбивой администрации и передового бизнеса — залог процветания нашего города»…

Гвидон повертел газету со снимком перед глазами.

— И бумага паршивая, не используешь…

На весенние каникулы выпали очень теплые дни. Быстро стаивал снег, у заборов зажелтела мать-и-мачеха, появились даже бабочки. Ну, будто конец апреля! Ребята ходили без теплых курток, а некоторые даже в одних футболках. Первоклассник Никитка, который жил в квартале от «штурманятского» полуподвала, прибежал на занятия в летней рубашонке и в коротеньком комбинезончике. Щуплые руки-ноги были как свежеоструганное дерево.

Зоя покосилась на него:

— Слушай-ка, летняя птаха, ты не рано так нарядился? Осипнешь от простуды, кто будет петь?

Никитка бодро ответил, что, во-первых, не осипнет, а во-вторых, петь ему в ближайшее время не надо. Все прежние песни давно записаны на магнитофон, а новыми спектаклями не пахнет.

Он был прав. Никаких новых постановок в планах «штурманят» пока не было. Зоя все обещала раздобыть у знакомых солидную видеокамеру, чтобы заснять «Бегство рыжей звезды» на пленку. А еще надо было ремонтировать «Глюкозу-бенц». А еще, когда начнется лето, устроить несколько турпоходов по окрестностям (это для тех, кто никуда не уедет на каникулы). А кроме того, организовать рыцарский турнир для детсадовского народа (ну и для себя заодно).

В общем-то летнее время тем и хорошо, что нет никаких обязательных дел. Разве что отремонтировать в полуподвале краны да расписать стены какими-нибудь веселыми картинами…

Но до лета оставались еще важные, заранее назначенные дела. И самое главное — спектакль о рыжей звезде двадцать девятого марта, в день рождения Бориса Голицына.

Борису исполнилось бы тридцать лет…

Похоронен Борис был в Южнодольске. Родители отдали урну с пеплом работникам крематория, и те поместили ее в ячейку кирпичной стены, привинтили казенную табличку с именем и датами рождения и смерти. Стена была рядом с крематорием, и место это называлось «колумбарий». Все ребята считали, что название глупое.

У колумбария побывали только Зоя и Гвидон, да и то один раз. Для памяти о Борисе нашли другое место.

К западу от Лисьей горы, над излучиной реки Лисянки, берег делался высоким и спускался к воде крутым откосом. У самого верха откоса рос когда-то большой тополь. Несколько лет назад в него ударила молния, расколола ствол надвое. Вся крона и часть ствола рухнули в реку, остался над водой только громадный обломок, покрытый серой бугристой корой. В верхней части его белела поверхность сколотого дерева — будто по тополю ударили с размаха громадным мечом.

В мае прошлого года этот древесный скол ребята под командой Гвидона выровняли, зачистили, как поверхность широкой доски. И смоляной краской написали на поверхности крупные буквы:

И больше ничего. Зачем лишние слова…

Здесь иногда собирались, жгли небольшой костер, весной и летом оставляли у дерева полевые цветы и сплетенные из одуванчиков венки, осенью — разноцветные листья, зимой — сосновые ветки…

Накануне дня рожденья Мелькера все опять собрались у Дерева. (Его так и называли — «Дерево», с большой буквы; кстати, оно не было совсем погибшим, снизу у ствола пробивались от корней тополиные побеги.)

Встали дугой, обняли друг друга за плечи, негромко спели «Пароходик». Положили к набирающим почки побегам букет из первого желтого мелкоцветья и несколько разноцветных бумажных голубков. Зажгли костерок, пожарили в нем «шашлык» из кусочков черного хлеба, запили его пепси-колой из большой пластиковой бутылки.