Грищенко. Разве? (Смущенно улыбаясь.) Возможно… На улице меня ждет моя… мой приятель. (Отступает к дверям.) Значит, вечером я у вас. (Уходит.)

Таня. Ну вот и деньги, бабушка. Я снова буду богатая.

Бабушка. Забавный парень… Ох, забавный…

Таня (тихо). Он пришел с девушкой, она ждала его на улице и думала, что он самый талантливый. Как все смешно, бабушка! (Пауза.) Когда-то я делала чертежи только для него… Теперь для всех.

Бабушка. Вот скоро Дусенька инженером будет, тогда ты для нее планы будешь составлять. (Поднимается.) Пойду сосну часок до обеда. (Уходя.) А парень-то был забавный… Конфузливый… (Уходит.)

Таня (подходит к кроватке). Проснулся, Юрик? Спи. Для тебя еще ночка… Спи, маленький. (Качает его и поет.)

Спи, спи, маленький. Пройдет много-много лет, ты вырастешь, станешь большой, умный, красивый. По вечерам мы будем гулять с тобой по московским улицам, может быть, встретим его… и я скажу ему: «Это мой сын». Мой. (Пауза.) Как тихо. Словно на всем свете никого нет, только ты и я. Ты, да я, да мы с тобой… Идет снег… Ты любишь, когда идет снег? Очень любишь? И я очень. Пусть идет! А где-нибудь, далеко-далеко, на самом краю света, в холодной Сибири, — волки, вьюга, медведи… Но ведь ты не боишься медведей, ты смелый и храбрый, мой маленький ветерочек, ты их совсем не боишься, правда? Пусть живут! Пусть живут волки, медведи, тигры — ты вырастешь большой и всех их победишь. Спи, моя звездочка, нам так хорошо с тобой, ведь мы вдвоем… только ты и я… ты и я…

За окном идет снег.

Седьмое июля 1936 года.

Жаркий летний вечер. Та же комната. Детской кроватки нет. Всюду следы беспорядка — все вещи сдвинуты с мест, на столе разбросаны склянки. Заходит солнце. Зелень деревьев тянется к окнам. Душно. Бабушка беспомощно смотрит на Таню, шагающую из угла в угол. Молчание.

Таня (подошла к окну). Жарко… Будет гроза… Нет, не будет. В небе ни облачка… Что это — солнце заходит?

Бабушка. В июле солнышко горячее, вот к вечеру и парит.

Таня. А разве уже вечер, бабушка? (Смотрит в окно.) Какой странный человек идет по улице — в белых брюках и лопата под мышкой. Зачем ему лопата? Вот странно.

Бабушка. Ты успокойся, Татьяна Алексеевна… Обойдется… Была бы сама здорова, а там, дай Господи, все обойдется.

Таня (спокойно). А я не волнуюсь. Он не умрет. Он не может умереть.

Молчание.

У Ширяевых окна моют. А чей это мальчишка рыженький? Я его никогда раньше не видела.

Дуся (выходя из соседней комнаты). Таня, пойди же. Ему опять худо…

Таня (уверенно). Ничего, ничего… (Уходит в другую комнату.)

Дуся. Бабушка… Что же это? Ведь он умирает, а она не верит. Хоть бы заплакала. (Вытирает слезы…) Так же нельзя, бабушка.

Бабушка. Неразумная ты. В жизни у нее только и есть что Юрка. А помрет он — ничего у нее не останется. А разве в это можно верить? Нельзя ей в это верить, Дусенька.

Пауза.

Дуся. Вот… Леша записку прислал, второе занятие пропускаю… Зачем же так? Неправильно все, бабушка.

Бабушка. Все правильно: которые живут, а которые помирают. (Уходит в соседнюю комнату.)

Стучат. Входит доктор.

Доктор. Здравствуйте.

Дуся. Сейчас. Я скажу… (Идет к двери.) Таня, доктор пришел.

Входит Таня и молча смотрит на доктора.

Доктор. Ну, как дела? Компрессы ставите?

Таня (тихо). Нет… Утром был профессор и определил дифтерит…

Молчание.

Доктор. Разрешите, я пройду к нему…

Таня. Нет, не надо… Я сама. Я все сделаю сама… Еще три дня назад я определила, что у него дифтерит, — помните? Уходите, доктор… Не надо!.. Я первая догадалась — и я все, все сделаю сама.