— Мало ли что ты первый это дело подхватил! Ты, Андрей Данилыч, этому делу теперь не хозяин. Идея уже взята на вооружение другими стройками. К карпухинскому движению появился общественный интерес. Всюду кадровые строители берут шефство над молодыми. И газета обязана это движение возглавить.

Нежданов хотел было еще побеседовать с Гинзбургом насчет романа, но пропало настроение — голова занята другим: Нежданов уже сочинял передовую статью, придумывал к ней заголовок…

А Дымов весь был в думах о новой стройке. Кто там заменит Тернового? Министр, правда, обещал, что будет ходатайствовать в ЦК партии о переброске Тернового. Но согласится ли, сможет ли Иван Иванович уехать из родного города? Тернового на днях избрали членом бюро обкома. Уж не собираются ли его выдвигать? Может, он — завтрашний секретарь горкома?

Терновой и не знает, какой неприятный сюрприз преподнесло сегодня министерство. Получил Дымов ворох бумаг и чертежей из Москвы насчет Красных Песков. Взглянул мельком — что-то очень знакомая подпись. Пригляделся — Дерябин! Он опять — главный инженер главка. Жив курилка, откровенно говоря. Вот тебе и диалектика, дорогой Иннокентий Пантелеймонович! Уж такая диалектика, что никак язык не поворачивается сказать об этом Терновому.

Он, управляющий, грешным делом, так рассуждал: вот приедет министр в Каменогорск, сам все увидит и снимет Дерябина. А его, оказывается, никто снимать не собирался! Отозвали обратно в министерство в связи с окончанием монтажа домны — и только.

В самом деле, столько в наших анкетах граф расплодили. Нужных, а еще больше ненужных. А хорошо бы еще одну графу завести: «Порядочный человек, непорядочный, ненужное зачеркнуть…»

Дымов сидел за столом, но обрывки фраз, смех, песня «Стоит гора высокая», которую громовым голосом запевал Медовец, — все это скользило сейчас мимо его сознания.

Дымов перебирал в памяти крупные и маленькие ошибки, допущенные им на последней стройке, даже не ошибки, а упущенные, неиспользованные резервы.

Конечно, прежде всего — дороги. Без хороших дорог и подъездных путей строить не будем. Ведь все равно хорошие дороги построить придется. Так зачем ждать, когда завод вырастет? А до того — чтобы машины вязли в песке, в грязи или тряслись по ухабам и колдобинам? Дороги, дороги и дороги! Все, что он потеряет на стройке дорог, — наверстает.

Плохо на «Уралстрое» использовали ночи. Строить лучше днем. А ночью завозить все материалы на сутки, готовить фронт работ.

А потом — укрупнять, во что бы то ни стало укрупнять монтажные узлы. Все собирать загодя, на земле. Число подъемов сократить еще смелее. У Токмакова голова варит хорошо. Жалко будет, если такого орла не пришлют в Красные Пески…

Все, все учесть, все мелочи предусмотреть. Мобилизовать вчерашний и сегодняшний опыт для задач будущего. Не забыть про лифт на макушку домны. Радиотелефон завести на монтаже. Весь опыт собрать по крупицам, ничего не растерять…

Дымову уже виделась панорама вновь воздвигнутого в степи завода, и первая плавка будущей, живущей пока в проектах и чертежах домны, и будущий праздник, будущий банкет в честь пуска.

Подымется тогда Дымов, окинет взглядом своих орлов, вдохновенных мастеров и умельцев, всю жизнь кочующих со стройки на стройку, вспомнит прошлое и кликнет клич:

«Каменогорцы, встаньте!.. Все, кто работал со мной в Каменогорске!»

И с гордостью встанут люди на той перекличке.

При входе на перрон светился желтым светом диск часов — единственных часов в Каменогорске, которые показывают московское время.

Началась посадка, и Берестовы подождали, пока публика угомонится и толчея уменьшится. У Бориса место плацкартное, торопиться некуда.

Маша купила три перронных билета, и Берестовы всей семьей направились к вагону.

Борис был смущен тем, что отец несет чемодан и никак не соглашается его отдать.

«Еще подумают, что мне самому не донести чемодана!»

Когда Борис располагался в вагоне и потом, когда вышел к своим на перрон, он старался держаться как можно независимее и выглядеть бывалым пассажиром, которому не впервой ехать в командировку куда-нибудь за тридевять земель.

До отхода поезда уйма времени, но Дарья Дмитриевна все время поглядывала на часы и просила Бориса не отходить далеко от вагона.

На перроне довольно темно, хотя весь он в световых пятнах — круглых от висящих ламп и квадратных от окон вокзала и от окон вагонов.

Холодный ветер пронизывал платформу насквозь. Ветер какой-то суматошный, никак нельзя понять, откуда он дует. Куда ни повернешься — ветер в лицо.

В пятнах света, лежащих на кирпичном настиле платформы, видно, как ветер метет и кружит опавшие листья, занесенные сюда из привокзального сквера.

Ярче всего освещены на платформе киоски, у них толпились отъезжающие.