И хотя я посмеиваюсь над Чарлстоном, именно благодаря ему я стала той, кто я есть. А еще Чарлстон сделал из меня ту девочку, какой я покинула свой родной город и поехала в Бостон учиться в колледже Эмерсона, окунувшись в приятную анонимность большого города. А выросла я, окруженная Смыслом с заглавной буквы «С», поскольку все в Чарлстоне имело свой смысл и значение.

Например, менее чем в трех кварталах от родительского дома располагался бедный негритянский квартал Кэббэдж-Роу, который Джордж Гершвин, перебравшийся в наш городок в 1934 году, прославил, переименовав в Кэтфиш-Роу и включив в пьесу «Порги и Бесс». Помню, будучи подростком, я гуляла по Фолли-Бич и думала, что Гершвин и Хэйворд творили буквально в нескольких метрах отсюда, отображая в своем творчестве отзвуки соседних районов – крики продавцов бобов, клубники и свежих креветок. А еще я усмехалась при мысли о склонности композитора к саморекламе, он ведь пытался переименовать Фолли-Бич, чтобы пляж носил его имя – Гершвин-Бич.

Разумеется, ничего не вышло. Как я уже сказала, чарльстонцы слишком упрямы.

Я дитя своего города, такая же упрямая, как лучшие его представители. Возможно, поэтому я и приехала. Я не могла позволить своей матери или своему прошлому удерживать меня от моего настоящего. Я жила той жизнью, которая мне нравилась, и родной город был частью моей личности. Пришло время прошлому и настоящему соединиться, чтобы круг замкнулся. Так что в Чарлстон меня привело мое же упрямство, упрямство всех чарлстонцев, упрямство болот и ветров и голосов славного прошлого Чарлстона.

Южнее Чарлстона, на всей протяженности до города Саванна в штате Джорджия, все побережье усеяно песчаными барьерными островками. Если поехать на юг по шоссе 17, то вы увидите реки коричневые, как чайная заварка. Медленно, словно соблазняя, перед вами разворачивается панорама местности: высокие кипарисы и крепкие дубы, пальметто (насколько вы знаете, цветы этой карликовой пальмы являются официальным символом штата Каролина, хотя зачем вообще штату нужен официальный цветок?), лианы кудзу, юкка. Берег окаймлен травой, высокой, с тугими острыми стеблями. Кажется, только она может противостоять неистовству матушки-природы.

Ураганы нападают на берег, рычат и волнуются, зацепляясь за рифы, и находят прибежище в Чарлстоне. Это единственное, что не смогли приручить местные жители, единственный намек на дикую природу. Только во время разгула стихии хаос становится частью городской жизни. Бесчисленное количество ураганов оставило свои метки и разрушительные следы на лике Чарлстона. В 1989 году «Хьюго» презрел все условности и пронесся по Чарлстону, устремившись в глубь страны, к Шарлотт. С тех пор погода в сентябре и октябре кардинально изменялась, по крайней мере так заявляла моя мама, жалуясь мне в эти месяцы на погоду по телефону, без сомнения, скептически осматривая небо. Моя мама не может чувствовать себя счастливой, если не о чем волноваться.

Обо мне она тоже волнуется, это было и остается одним из ее любимых занятий. Ей не нравились мои оценки, мои мальчики, подолы моих юбок. Как только я переехала в Бостон, мама начала беспокоиться, нормально ли я питаюсь, ворчала, что я плохо отстирываю свои вещи и даю Соблазну и Сиддхартхе кошачьи консервы не той марки.

Не говоря уже о моей работе.

Мама встретила меня в аэропорту, энергичная и стремительная, как обычно. Я никогда не могла понять, как ей удается оставаться такой деятельной и активной, и уж тем более я не могла подражать ей.

– Машина припаркована вон там, где твой багаж, рада тебя видеть, не холодно?

Мы уселись перед огромным камином в гостиной в нашем доме на Саут-Бэттери. Я пила шардонне, а мама занималась, как она это называла, «наверстыванием упущенного». Насколько я поняла, это означало поделиться со мной всеми достойными внимания местными сплетнями за год.

– Ну, разумеется, когда она вышла за него, мы все знали, что это будет катастрофа, но она все равно рискнула. А у него не было имени, разве ты не понимаешь…

В Чарлстоне у одних имена, а у других Имена, и мама определенно имела в виду последнее. Все важные персоны – американцы английского происхождения, хотя никто никогда не употребляет этого словосочетания. Они просто Важные Персоны. И пока мама не вышла за папу, она носила одно из таких Имен.

Мама никогда не жалела о браке с папой, по крайней мере мне хотелось бы так думать. В столовой огромного дома, крышу которого мама теперь делит только с тенями и воспоминаниями, разместился своего рода папин алтарь: его портрет, нарисованный известным в Южной Каролине художником, медаль за участие во Второй мировой, беспорядочно расставленные на серванте фотографии в рамочках и первый подарок маме – подписанный экземпляр «Винни-Пуха».

Обычно я задерживаюсь около этого алтаря, дотрагиваюсь до воспоминаний, но они принадлежат матери, а не мне. Я помнила о папе совсем другое. Его колючие усы на моей щеке, когда он меня целовал, вечный запах трубочного табака и дверь, захлопнутая передо мной, пока я ждала в коридоре.

Кажется, у мамы имеются свои связи с верхушкой брахманов бостонского общества, и она очень расстраивается, что я не состою в их рядах. Я снова говорю о своей компании, она возражает и предлагает снова пойти подучиться, тогда я снова завожу старую песню о преданности своему делу.