Шрифт:
Машина завелась с пол оборота. Двигатель успокаивающе взревел, и этот звук показался Андрею самым прекрасным в мире. За последние три часа Соколов впервые почувствовал себя в безопасности. Полковник отпустил сцепление и машина тронулась. Выезжая из части, Андрей обратил внимание на пустые ракетные шахты и неподвижные комплексы радиолокации. Когда полковник миновал КПП, солнце окончательно скрылось, и, остановив машину, он бросил прощальный взгляд на свое погибшее детище.
«Грусть тебя еще догонит, и не раз. Так что давай-ка выбирайся, пока не догнала смерть», — пронеслись мысли, и полковник вдавил гашетку в пол.
Взвизгнули плавящиеся покрышки, и «Нива» снесла носом перекошенный шлагбаум. Полковник Андрей Михайлович Соколов, командир части противовоздушной обороны, ехал домой. В Шаталово.
Глава 6
Записки с того света: Полдень
Когда минутная стрелка достигла своего седьмого деления, а часовая показывала двенадцать, сирены, предвестники кошмара, пронзительно взвыли. В то самое время я дремал на мягком диване, убаюканный тиканьем часов над головой. Встревоженный отрывистыми сигналами и грохотом шагов сбегающихся сотрудников, мой красочный сон разбился. Встав на ноги, я в полудреме поплыл подхваченный толпой в одно из помещений второго уровня. Прибыв на место, первое, что бросилось мне в глаза — нездоровое поведение техники. Больше всех нервничали самописцы. Цифры на мониторах, как бы подтверждая правильность данных старого оборудования, вторили безумию аналоговой техники. Из-за десятков спин было сложно что-то рассмотреть, но вскоре я наконец добрался до мерцающих мониторов. Понял я не много — не мой это профиль, но данные о частоте и амплитуде сигнала, захваченного сверхчувствительной аппаратурой минуту назад, разобрать все же я смог. По спине пробежал холодок: частота пять герц, амплитуда — сорок микровольт.
Шеф, профессор Федор Всеволодович Дягилев, как всегда четко и слажено как подобает опытному руководителю, давал какие-то распоряжения сбежавшемуся штату дневной смены. Конечно же, за гвалтом и суматохой я не мог разобрать ни слова, однако вскоре толпа начала растворяться. Еще минуту спустя, в помещении включая самого Федора Всеволодовича, осталось пятеро человек: я, прекрасная Екатерина Дмитриевна и еще двое молодых людей. Парней я видел впервые, и, судя по всему, они были новыми стажерами. Оставшиеся, включая меня, словно юные кадеты, вытянулись перед шефом. Стоит отметить, что в тот момент я был вполне доволен сложившейся ситуацией. Ведь это означало, что я смогу еще некоторое время наслаждаться компанией очаровательного существа женского пола, один вид которой, вызывал у меня откровенную эрекцию. Что касается двух незнакомых ребят, то их присутствие рядом, слегка меня смущало. Но как только взор упирался в твердые ягодицы и небольшие груди девушки, весь мир вокруг исчезал, утопая в золотистых кудрях юной лаборантки.
Шеф не стал объяснять нам тогда нюансы сложившейся ситуации, а его указания были прямы и незамысловаты. А именно: спуститься на нулевой уровень, дойти до хранилища данных и взять информацию за семьдесят шестой год. На вопрос: «зачем вам это?», Федор Всеволодович, многозначно и емко ответил: «затем». Негласно было решено не задавать больше вопросов, так как по лицу шефа было видно, что он даст ответов ровно столько, сколько стена за его спиной. На выходе мой взгляд остановился на одном из мониторов. Конечно же, точно интерпретировать значение всех цифр и символов я не мог, но их ежесекундная изменчивость пугала не на шутку. Когда я закрыл дверь, меня посетила странная на тот момент мысль. Мысль о том, что больше, ни этого старика, к которому за месяцы работы я уже успел привязаться, ни старых взбесившихся самописцев я никогда не увижу.
Итак, как я уже сказала, дети заходили, и с каждым вновь прибывшим, мне становилось все страшней. Взгляды некоторых на мгновение задерживались на мне. Подростки не слышали о пополнении в штате, и тогда я для них была просто еще одним незнакомцем, еще одним большим человеком из министерства. Когда последние сироты уселись на стулья, и кое-как утихли их голоса, я собрала всю свою волю в кулак и осмотрела зал.
Как объяснила тогда Анжела, дети заняли места в соответствии со своими группами. А групп всего было четыре. Дошкольная — в количестве двадцати человек (которую мне и было предписано возглавлять), самая крупная, состоящая из тридцати шести человек — группа детей младшего школьного возраста (где руководила Анжела), средняя группа, количеством двадцать пять лиц, и самая сложная, как считала моя коллега — старшая, на двадцать четыре персоны.
— Здесь все? — спросила тогда я.
— Нет, кое-кто остался в лазарете. Девочка из моей группы, — ответила Анжела
— Одна? — удивилась я.
— Ну что мы изверги, что ли, — хихикнула девушка, — с ней ее братик.
Мы сидели в правом дальнем конце зала прямо за старшим отделением. Ребята, как я тогда заметила, были даже с виду сложные. У некоторых синели самодельные татуировки, другие выделялись самыми разнообразными шрамами и ожогами.
— Пожар два года назад, — заметив мой взгляд, сухо прокомментировала девушка.
— Те двое спали, — добавила Анжела, указывая на заинтересовавших меня молодых людей.
— К счастью никто не погиб, но ребятам досталось, — не желая больше рассказывать, закончила моя новая знакомая.
Действительно, на тех двоих смотреть было больно и даже на фоне остального маргинального сброда парни значительно выделялись.
Уловив мой взгляд, один из пострадавших ехидно улыбнулся. Я тут же отвернулась, но оскал изуродованного парня мне запомнился надолго, и с этим оскалом мне еще предстояло столкнуться.
Шумный зал начал умолкать, как только на сцену поднялся седой, представительного вида мужчина. Большинство сидящих в зале с человеком знакомо не было, не была с ним знакома и я. Однако догадаться, что эта особа власть имущая, было не сложно. Знаете, такие люди похожи между собой, и если попробовать всю эту братию классифицировать, то однозначно выделить можно лишь две категории чиновников. Шавки и Псы. Разница между ними в возможностях, поведении и аппетитах. Первые, из-за недостатка власти и мозгов, всегда испытывают голод. Словно злаковые вредители, они жрут и жрут. И даже внешне шавки похожи на уродливых чревоугодников. Они тучны и малоприятны. Другое дело министерские псы. В отличие от шавок, эти ребята умнее и не размениваются на мелочи. Многолетняя работа на руководящих постах формирует определенный, властный характер. Такие люди упиваются собственным статусом и авторитетом. Они знают себе цену и крайне редко прогибаются. Внешне они так же отличаются от шавок. Стройные, с волевыми чертами лица. Нередко волосы псов, украшает благородная седина.
Человек, поднявшийся на сцену, был именно таким «благородным» псом. Выдержав отточенную паузу, он начал свою речь. Пересказывать всю ту чепуху я не буду. Достаточно сказать, что его слова были формальны и предсказуемы. «Министерство всегда готово помочь», — и прочее в таком же духе. Когда монолог большого человека подошел к концу, один за другим на сцену начали вываливаться толстые шавки. Они благодарили сами себя и под пресные аплодисменты ползли обратно в зал. И вот, наконец, пришел черед сотрудников детдома.
Первым, как и полагалось по сценарию, вышел Станислав Игнатьевич. Поблагодарив организаторов выставки, директор пожелал всем удачи и пустился в зал. Далее потянулась вереница работников детдома, тех, кто каким-либо образом участвовали в «моем детстве». Вышел шеф-повар Алексей, приготовивший постные закуски, которые так и остались не съедены. Главврач Аскольд. Человек весьма необычный и сыгравший в мероприятии, пожалуй, главную роль. Несмотря на свою профессию, Аскольд, как пояснила Анжела, был прекрасным художником. Именно он выбрал тематику и отобрал работы детей. Вслед за главврачом последовали воспитателя и прочие сотрудники. С некоторыми из них судьба еще сведет меня, и я представлю их подробней. Остальные же так и останутся мне неизвестны. Однако хватит отступлений. По залу пронеслось: «Новый воспитатель Елена», — и пришел мой черед.
Льстивые речи гостей и местных работников тошнотворно привлекали внимание. Мне было интересно, до каких же высот человек может превознести себя за незначительную помощь нуждающимся и до каких мерзких глубин может другой человек упасть, благодарствуя этим надменным помощникам. Я было, уже совсем позабыла о волнении, но вместе с приглашением подняться на сцену вернулась и дрожь в коленях. И тогда произошло то удивительное, то чудо, которое на проверку оказалось лишь преддверием катастрофы. Поднимаясь на ватных ногах по деревянным ступенькам, я впервые почувствовала его. Почувствовала своего ребенка.
«Это невозможно, еще слишком рано», — замерев на месте, я убеждала себя.
И ведь действительно, шла только пятнадцатая неделя, и по всем законам мое дитя не должно было так рано заявить о себе.
Когда наваждение меня оставило, я поняла, что больше минуты неподвижно стою на ступеньках. Мое имя повторно влетело в микрофон и посредством усилителей разнеслось по всему залу. И зал опять зашумел ленивыми аплодисментами, видимо решив, что моя неподвижность связано с недостатком зрительского внимания. Наконец, я поднялась и подошла к микрофону. Пересказывать свою речь я не буду. Я поблагодарила за теплое приветствие и принялась добавлять свои мазки на общее полотно «мира добрых людей». Все шло хорошо, пока глаза не остановились на нем.
Сперва я решила, что наваждение связано с теми странными ощущениями в области живота. Что мое воображение просто нарисовало его, что его вовсе нет. События недавнего прошлого, включая разрыв с мужем и бегство из Москвы, оставили неизгладимый отпечаток на моей психике, а тут еще и ребенок дал о себе знать. Но чем дольше я на него смотрела, тем больше верила своим глазам. Да, несомненно, человек, так пристально смотревший на меня из зала, был Игорем. Тем самым Игорем, которого я так страстно хотела вышвырнуть из памяти. Я что-то говорила, а в голове крутились мысли.
«Как он меня нашел? Зачем?», — и прочие вопросы повисли в сознании.
«Мы расстались, вот уже как три месяца назад», — думала я тогда.
«Последняя ночь принесла мне долгожданный подарок, но узнала об этом я слишком поздно. Развод был оформлен, а милый тесть как взбесившийся цербер, всю мощь свою направил лишь на то, чтобы больше не слышать мое имя. Так как же он узнал? Или здесь он совсем по другой причине?» — не успокаивались мысли.
Я закончила речь. Зал вновь взорвался лестными аплодисментами, а я направилась вниз. Мысли путались, и мне нужно было расставить все по своим местам. Мне нужно было с ним поговорить. Но у судьбы видимо на меня были свои виды. Я шагнула в сторону лестницы в зал, и мир внезапно замолчал…
Глава 7
Человек в часовне
Вознесенский монастырь был расположен близ деревни Каблуково, в двадцати километрах от Твери. Места это были глухие. На западе отгороженные стеною густого леса. На востоке — голубоглазой Оршой. А в километре к югу от села шумела ее старшая сестра — Волга. Немалая территория обители была обнесена белокаменной изгородью, сразу за которой начинались первые деревенские дома, которых, впрочем, всего было пару десятков. Монастырь пережил самые разные времена, история его восходила к временам Московского княжества. Несколько раз он практически поднимался из руин, воскресал из пепла. И выходя из храма на широкий монастырский двор, отец Георгий грустил о тленности человеческих жизней.
«Эти каменные стены будут стоять здесь еще долго. Мои внуки будут удобрять землю, а они — даже не потрескаются», — метафорически подумал Соколов, так как никаких внуков, как и детей, у священника не было.
Когда за его спиной хлопнули двери храма, и свет молодого розоватого солнца коснулся глаз, Георгий убедился в своих догадках о страшной катастрофе. Декорации сменились, а суть осталась прежней — смерть была повсюду. В распотрошенных трупах молодых монахинь и простых прихожан, обугленных остатках хлевов и амбаров и даже в воздухе витала смерть. Вокруг монастыря были места живописные и в обычное время наполненные самыми разными звуками. Но не сейчас. Молчал скот, горланистые деревенские петухи также не подавали признаков своей утренней жизни, и даже лес, дом самых разных тварей, и тот молчал.
Человек в богатых одеждах протоиерея стоял у входа в храм, смотрел на полу-сгоревшие деревянные постройки, срамные трупы, и даже слегка растерялся, пока в мыслях Георгия не появились строки из одного священного текста.
«…И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч…» — вспомнил он библейский стих о всаднике.
И вдруг, словно просветление снизошло на святого отца. Словно осыпались пеплом повязки, прежде мешающие ему видеть. Внезапно он понял все. Ведь он так давно мечтал о дне подобном этому. Соколов вспоминал священные тексты разных народов, смотрел перед собой и не мог поверить своим глазам: открывающиеся перед ним виды, будто бы сошли со страниц древних писаний. Отец Георгий не сомневался: голос в его голове не плод воображений. И этот Голос — сам Порядок.
— Найди молодого апостола и отправляйся в Тверь, — повторил отец слова Голоса, — порядок хочет, чтобы я встретил кого-то. Пусть будет так, — решил Соколов и медленно, переступая через мертвецов и нечистоты, священник двинулся вглубь монастырского двора.
Владислав Сычев за свои сорок два года повидал многое. Но то, что произошло вчера, двадцать восьмого ноября, не вписывалось ни в какие рамки. Надломленная за годы контрактной службы в горячих точках психика человека едва не треснула окончательно. Находясь в беспамятстве в одной из часовен монастыря, ему снились сны. Сны о прежней жизни, которая после двенадцати часов ужасов казалась не такой уж плохой, так как даже самое жуткое воспоминание из прошлых лет блекло по сравнению с тем, что увидел Влад в храме.
Родился Сычев в Твери, в уважаемой семье советских инженеров. Как и было ему начертано, поступил Влад в университет и не знал бы горя, если бы не один инцидент на втором курсе, повлекший за собой уйму неприятностей. Тогда, в конце далекого восемьдесят восьмого, на одной из попоек в студенческом общежитии произошла роковая нелепость. Молодой Владислав, человек буйного нрава, заехал по физиономии одному юноше, который впоследствии оказался лейтенантом известной конторы из трех букв. Человек тот не был в общаге с проверкой. Нет, в силу своего юного возраста, чувства собственной важности и неугомонного либидо, молодой лейтенант «КГБ» хотел самым наглым образом воспользоваться услугами «общедам» (так Влад с друзьями называл доступных девушек из общежития), от чего и получил кулаком в морду.