– Что же делать, если парней-то больше нет? Одни телята остались!

Яшка нахмурился, но промолчал. И недоверчиво поднял брови, когда с крыльца раздался взволнованный голос:

– Я пойду!

Гришка прошел сквозь расступившуюся толпу цыган, встал рядом с Яшкой, повторил:

– Я с тобой.

– Смотри, морэ… – Яшка, казалось, колебался. – Там ведь правда кобели бешеные!

– Ништо. Да отстань ты от меня, ну? – Гришка сердито оторвал от рукава Дашкину руку. – Сказал – пойду, значит, пойду!

– Повадился кувшин по воду ходить… – рассмеялась Маргитка, но Яшка показал ей кулак, и она умолкла.

Через десять минут вниз по Живодерке двигалось пестрое шествие. Гришку с Яшкой провожали как на ратный подвиг, и они шли по улице окруженные толпой молодежи. Из-за заборов высовывались головы соседей, слышались вопросы: «Куда вы, цыгане?» – «К Толоконникову», – небрежно отвечал Яшка, и в ответ слышался изумленный возглас или уважительный свист. Нередко из дома выбегали дети и бежали следом за процессией. К дому Маслишина подошла уже целая толпа, и к цыганам присоединились несколько студентов и Анютка в новом голубом платье.

Гришка чувствовал, что девчонка не сводит с него глаз. После пожара прошел месяц, и дня не было, чтобы Анютка не попалась ему на глаза. То она кивала ему из-за забора маслишинского дома, то чинно здоровалась в лавке, то быстро взглядывала из-под ресниц, входя в Большой дом с каким-нибудь поручением мадам Данаи. Было очевидно, что девчонка влюбилась по уши. Цыгане ржали. Яшка одобряюще хлопал его по спине: «Не будь дураком, морэ, кобылка сама копытом бьет!» Маргитка брезгливо морщилась, молчала. Гришка отшучивался: «Зачем она мне?» – но в душе ему льстило, что девчонка в открытую бегает за ним, не боясь ни насмешек, ни бабьих языков. Да и не страшная девчонка… Волосы – как золотой пух, глаза ясные, смеются всегда, поет как канарейка, и неплохо поет. Смешная… да вот только что делать-то с ней? Не жениться же в самом деле… А так, как Яшка советует, не хочется. Малявка Анютка еще для таких дел. И видно, что нецелованная, даром что прожила в потаскушьем заведении всю жизнь. Зачем девчонке судьбу портить?

На Большой Грузинской Яшка остановился.

– Все, господа и дамы, дальше мы одни. Нечего такому войску светиться.

– Мы здесь ждать будем, – сказал Федька Трофимов, тряхнув толстенной палкой. – Ежели чего – свистите, отбивать побежим.

– Ладно. А ты, оторва, куда?

– С вами, с вами! – Маргитка, к которой обращался Яшка, и глазом не повела. – Я сказала – значит, сделаю.

– А ну кому говорят, пошла…

– А не возьмешь – побегу и отцу пожалуюсь! Вот он обрадуется, как узнает, куда вас понесло!

Яшка, который боялся отца больше, чем цепных собак и Федора вместе взятых, заколебался.

– Морэ, не сходи с ума, – тихо сказал ему Гришка. – К чему она там?

– Да что с ней, заразой, сделаешь? – растерянно пожал плечами Яшка, повернулся к сестре: – А черт с тобой, идем! Ты в случае чего с голым задом по улице побежишь, не я!

Тихо препираясь, они подошли к самому дому Толоконниковых. Забор закрывали ветви вишен, свешивающихся почти до земли. Яшка раздвинул их, уцепился обеими руками за кромку забора, подтянулся и уселся на забор верхом, вглядываясь в зеленые дебри сада. Через минуту он спрыгнул обратно, исподлобья взглянул на друзей и мрачно сказал:

– Ничего не выйдет. В саду сам Толоконников со всем семейством чай пьют. Прямо на веранде.

– Может, подождем? – неуверенно предложил Гришка. – Не до ночи же они сидеть будут…

– До ночи и будут, – уныло сказал Яшка. – Пока два самовара не выдуют – не уймутся, знаю уж. А ночью собак спустят. Тьфу, и что за невезуха такая… Влезь, погляди сам.

Гришка тоже взобрался на забор, раздвинул вишневые ветви. Со стороны дома был виден самоварный дымок, мелькала рыжая борода хозяина и синий платок хозяйки, слышались голоса.

– Нарочно уселся, змей рыжий! – сокрушался внизу Яшка. – С веранды прямо на крыжовник вид. И что за проклятье… Слезай, Гриха, пойдем уж. Может, завтра…

– А я знаю, что делать, – вдруг заявила Анютка.

Три пары глаз недоверчиво уставились на нее.

– Выдумываешь, милая, – неприязненно сказала Маргитка. – Что здесь поделаешь? Порчу, что ли, через забор на них напустишь?

– Я не ведьма небось, – улыбнувшись, сказала Анютка. – А вот позвольте-ка шалю вашу, Марья Дмитриевна.

Маргитка фыркнула, но шаль сняла. Через минуту над улицей взлетел негодующий вопль:

– Ты что же, шалава распропащая, делаешь? Отдай!!!

Поздно: шаль валялась в пыли, а Анютка с упоением топтала ее ногами. Маргитка кинулась было к ней, но Яшка, с интересом наблюдающий за Анюткой, поймал сестру за локти. Превратив шаль Маргитки в абсолютно непотребный, желтый от пыли ком, Анютка взялась за свой наряд. Зачерпнув жидкой грязи из чудом не просохшей лужи у забора, она, не жалея нового голубого ситца, щедро измазала платье. Затем взялась за рукав, крякнула, дернула – и платье украсила внушительная прореха. От изумления умолкла даже Маргитка.