Дробина Анастасия
Шрифт:
– Ладно, как хочешь. Только не кричи больше, цыгане сбегутся. Водички принести?
– Подожди! – Маргитка вдруг мертвой хваткой вцепилась в ее локоть. – Я уймусь, только ты не уходи! Сядь сюда, со мной!
– Да я тут, тут… – Привставшая было Дашка неловко села на смятое одеяло. – Сколько захочешь, столько и буду сидеть. Ты, если надо, плачь, только не на весь дом. Зачем всем знать?
– Твоя правда.
Маргитка старательно высморкалась в полотенце, встала, высунулась в окно. Ветви старой ветлы доставали до подоконника, по поникшим листьям барабанил дождь. Маргитка подставила ладони под холодные капли, протерла лицо, вернулась на постель.
– Скажи, Дашка, это… это плохо, стыдно? Что я одного цыгана больше жизни люблю?
– Что ж тут стыдного?
– А если голову совсем потеряла?
– Да это тоже не беда. – Дашка подняла ноги на кровать, обняла колени руками. – Он тебя обидел?
– Да! Ненавижу я его!
– А сказала – любишь. – Дашка задумалась. – Если любишь, то ненавидеть нельзя, наверное…
– Да? А если он… если он… – Маргитка задохнулась от возмущения. – А если он меня плохими словами назвал всякими, а? Тогда что?
– Ну, дурак, значит. – Дашка помолчала. – А что, простить совсем не можешь?
– Да ведь и я ему тоже наговорила… – вздохнула Маргитка, вытирая кулаком распухший нос.
Дашка улыбнулась.
– Что же, этот цыган из наших?
– Ну-у… – настороженно протянула Маргитка.
– Не скажешь?
– Нет!
– Да что ты взбрыкиваешь? Как хочешь. Клещами я тяну из тебя?
Дашка встала, начала расстегивать платье. Маргитка подошла помочь ей. Лицо ее стало напряженным: она собиралась с мыслями.
– Слышишь, Дашка… Попросить тебя хочу.
– Говори, – отозвалась из-под платья Дашка.
– Сделай только так, как я скажу. Сейчас мы с тобой спать ляжем, а утром я потихоньку из дома уйду. Ты подождешь, пока наши внизу соберутся, – только все-все, до единого! – и скажешь, как будто просто так… Вот что скажешь: «На Калитниковском сегодня солнышко, можно зябликов ловить». Запомнила? Кому надо – поймет. А если спросят, к чему ты об этом, говори: «Маргитка так сказала».
– А если дождь будет? – улыбнулась Дашка.
– Не будет никакого дождя! – Вскочив, Маргитка кинулась к окну. – Вон там просветы уже, небо чистое! Все запомнила, не спутаешь? Скажешь так?
– Скажу, не волнуйся. Все сделаю, как надо. – Дашка наконец разделалась с платьем и аккуратно повесила его на спинку стула. – А сейчас, сделай милость, ложись. Не выспишься, да еще зареванной окажешься, тебя твой цыган завтра испугается.
– Да, да… – Маргитка нырнула под одеяло. Закинув руки за голову, вспомнила: – Как ты пела сегодня – восторг… Ни одна из наших кобыл так не сможет. Спой сейчас что-нибудь, а?
– Люди спят.
– Потихоньку! Вот эту спой, которую ты с Ильей… с твоим отцом. «Тумэ, ромалэ». Вот я дура, подушку выкинула, как же теперь…
Маргитка свернулась уютным клубочком, закрыла глаза. Дашка на ощупь нашла подоконник, села на него, запела вполголоса. И пела, борясь с душившей ее зевотой, до тех пор, пока с постели не донеслось ровное, умиротворенное сопение.
Глава 11
Нижнюю комнату Большого дома заливало солнце. Оно било в окна слепящими столбами, словно стремясь наверстать вчерашнее, и на полу лежали длинные пятна света, испещренные тенями ветвей. За раскрытыми окнами носились стрижи, в ветвях акации с писком дрались воробьи. Подоконники покрывал тополиный пух. Шел второй час дня, но уставшие ночью цыгане не спешили выходить из комнат. Заспанный Илья обнаружил внизу лишь Кузьму, сидящего по-турецки на полу и сердито подшивающего обрывками кожи старый валенок. Кожа была тоже старая, протыкаться не хотела, то и дело рвалась. Кузьма злился, чертыхаясь, хлопал валенком об пол (тот в ответ мстительно выбрасывал клубы пыли), начинал все сначала. Услышав скрип двери, он спрятал было валенок за диван, но, увидев входящего Илью, вытащил снова.
– Это тебе не спится? Я думал – Трофимыч…
Илья присел рядом.
– Чего ты его мучаешь? На что тебе валенки летом? Как хочешь, морэ, а без головы ты.
– Сам без головы, – невнятно отозвался Кузьма, зубами вытаскивая из валенка иглу. – О, зараза, чтоб тебе провалиться… На Сушке за эти штиблеты не меньше полтины дадут.
– Опять, значит, в запой? – помолчав, спросил Илья.
– Опять, – спокойно ответил Кузьма.
– Бросить не можешь?
– Нет.
– Может, не хочешь?
– Может.
– А что тебе Митро запоет?
Кузьма отмахнулся, снова занялся валенком.
– Сколько тебе лет, морэ? – спросил Илья.
– Ой, старый стал, как твоя собака, – усмехнулся Кузьма. – Тридцать два в осенях стукнет. Или нет… Что я, господи… Тридцать три уже.
– Не мальчишка ведь. Бросил бы давно эти глупости, женился бы, детей накидал. Все-таки не свет клином на этой…
– Слушай, брильянтовый, надоел! – вскипел Кузьма. – Что, еще ты мне будешь кишки мотать? Не ваше это дело, ясно? И ее не трожь! Я к тебе небось не лез, когда ты со своим бабьем разбирался!