— Сумасшедшая, — говорит Ваня. — Так же нельзя!

— Да, сынок, так делать нельзя, — киваю я. — Когда ты вырастешь, и у тебя будет своя машина, никогда так не делай, потому что это опасно и неправильно. Но мы успели. Беги скорее, а то опоздаешь.

Раньше я так не сделала бы. Я бы покорно стояла в пробке, и в итоге мы бы никуда не успели. Если бы мы попались в лапы инспектору, меня бы лишили прав за такое вождение, но каким-то чудом нас никто не задержал. Видно, кто-то свыше был на нашей стороне.

Мы едем домой, Маша молчит. Я спрашиваю:

— Машенька, тебе не нравится, как я подстриглась?

Она молчит. До самого дома она не произносит ни слова.

И вот мы дома, я кормлю Машу обедом. Я ставлю перед ней голубцы, шарлотку, мусс. Она молча ест, а я сижу и смотрю на неё.

— Машенька, любимая, скажи мне хоть что-нибудь.

Она так ничего и не говорит. Я отвожу её к соседке, а сама еду в тир: я учусь стрелять из винтовки и пистолета.

Потом я еду за Ваней и захожу к соседке забрать Машу.

— Машенька, домой! — зову я.

Она выбегает в открытую дверь и прыгает в машину. Соседка, сочувственно глядя ей вслед, роняет:

— Бедный ребёнок… Так рано потерять мать.

Она думает, что я — мачеха Маши. Я не знаю, как мне убедить её в том, что я — Натэлла Горчакова и мама Маши, и я не берусь ей что-то объяснять. Я говорю:

— Спасибо, что побыли с ней.

Она вежливо улыбается:

— Ладно, чего там. Мне не трудно.

К 17.50 мне нужно на тренировку по айкидо, а Маша с Ваней остаются дома одни. Ваня уже сознательный мальчик, не по годам серьёзный, и я не боюсь оставлять с ним младшую сестру. В последнее время он её не задирает, не щиплет и не щёлкает, их отношения изменились. Ваня как будто повзрослел, и в его отношении к Маше появилась братская опека. Признаюсь, меня радует их сближение.

— Ребята, не шалить. Я буду дома через два часа. Если захотите есть — еда на кухне, возьмёте сами.

— С огнём не играть, в розетки ничего не совать, — заканчивает Ваня. — Я знаю.

— Умница, — говорю я.

Зачем мне айкидо? Во-первых, любая борьба укрепляет тело и дух, а во-вторых, она небесполезна и для того, чтобы постоять за себя и за близких. Может, это и не понадобится, и слава Богу, если не понадобится, но владение приёмами я считаю нелишним.

Я звоню домой из машины.

— Ваня, я уже возвращаюсь. Если вы нашалили, торопитесь наводить порядок.

— Мы не шалили, — отвечает мой сын. — Мы смотрим телевизор. И папа уже дома, ужинает.

— Прекрасно, — говорю я. — Я скоро буду.

Чудесный, жаркий летний вечер, полный расплавленного золота косых солнечных лучей. Я дышу полной грудью, я вижу небо и солнце, я ступаю по траве, и это прекрасно. Прощай, синдром Кларка — Райнера, ты в прошлом.

Они сидят втроём на диване и смотрят телевизор: отец посередине, дети по бокам. Я захожу.

— Привет, а вот и я.

Дети уже видели мою стрижку, а Эдик видит в первый раз. Он смотрит на меня в молчаливом потрясении, и у него такое лицо, что я не могу удержаться от смеха.

— Что ты на меня так уставился? Ну да, я подстриглась. Мне так удобнее.

На вечер у меня запланирована стирка, вещи уже приготовлены и лежат в корзине. Я кладу их в стиральную машину, сыплю порошок и смягчитель, лью кондиционер. Пока я вожусь с машиной, Эдик стоит в дверях ванной и смотрит на меня. Я не выдерживаю.

— Ну, что?

Он говорит:

— Перед тем как стричься, надо было спросить меня.

— Эдик, ну, не делай из этого трагедию, — смеюсь я. — Что тут такого? Длинные волосы мне мешают, кроме того, ты не представляешь, сколько с ними возни! Сколько на них уходит шампуня, ополаскивателя и времени!

— А может, мне как раз нравились твои длинные волосы? — говорит Эдик. — А ты их взяла и остригла, не спросив меня.

— Эдик, ну, прости. — Я включаю программу стирки, обнимаю Эдика за шею и тянусь к нему губами. — Не расстраивайся так.

Я целую его, но он не очень реагирует. Спрашивает:

— И зачем ты выкрасилась в этот цвет?

— А что тебе не нравится? По-моему, хороший, естественный цвет. Это же мой цвет, Эдик!

Он смотрит на мои волосы, как на что-то странное и незнакомое.

— Вроде бы твой. И как будто больше не твой.

— Эдик. — Я закрываю дверь ванной на задвижку, берусь за его ремень. — Ну, накажи меня. Пусть наказание будет суровым.

У него вздрагивают ноздри.

Раньше у нас это было размеренно и неторопливо, слегка лениво и только в постели. Теперь Эдику нравится заниматься этим в других местах: в гараже, в машине, в подвале, на чердаке и даже в гостинице. Сейчас — в ванной, стоя сзади меня. Недолго, но жёстко и яростно, рядом с работающей стиральной машиной.